Маленькое чудо

Война с Вэнями проиграна. Три слова, которые погрузили в отчаяние все кланы заклинателей. Вэнь Жохань оказался немного менее доверчив и немного более догадлив. Оказался слишком умен, слишком проницателен, слишком опасен. Мэн Яо не знал, где проявил неосторожность, почему благосклонность главы ордена Вэнь внезапно обратилась против него, обрушилась ужасающей по своей силе бурей, от которой Мэн Яо едва успел увернуться. Хотя его задело. Сильно. Настолько, что Мэн Яо всерьез считал, что умрет на руках Цзэу-цзюня, и был, в общем-то, не против такого исхода. Руки Лань Сичэня в его сознании занимали второе место по мягкости и божественному теплу, исходящему от нежной кожи. На первом месте, конечно, всегда оставались руки матушки, прикосновения которых А-Яо вспоминал в последние, кажется, минуты своей жалкой жизни. Странно, что именно тогда все его печали и стремления отступили, стало легко и спокойно, Мэн Яо ни о чем не волновался, не разбирал шепота обещаний, не чувствовал ветра, просто растворился в объятьях того, кого считал почти что небожителем, почему-то подарившим ему свое благословение. Лань Сичэнь впервые тогда плакал. Он даже не осознавал первое время, почему его щеки мокрые, выражение его лица вообще никак не изменилось, только с ресниц срывались крупные капли слез. Не Минцзюэ впервые тогда почувствовал всю тяжесть ужаса, который ждет их дальше. И взял в свои ладони лицо одного из нефритов, молча и хмуро вытерев соленые дорожки. Было больно смотреть, как прекрасные черты искажает боль, как слезы заполняют любимые Не Минцзюэ глаза, как губы Лань Сичэня дрожат, как слабеют пальцы от тщетности усилий. А Мэн Яо Лань Сичэнь все-таки спас. И кто бы мог подумать, что руками самих же Вэней. Вэнь Цин тогда и правда своими иглами совершила чудо, на которое никто из прославленных орденов оказался не способен. Возможно, она просто слишком хорошо знала раны, которые мог и любил наносить Вэнь Жохань, а возможно, взаправду обладала святыми руками — так или иначе, Лань Сичэнь не знал, в какие слова облечь всю глубину своей благодарности. То, что А-Яо вообще дышал, казалось ему сном, из которого не хотелось просыпаться. Лань Сичэнь сжимал его тонкое запястье и думал, что остался сидеть бы здесь навечно. Он и умер бы здесь же. А Не Минцзюэ ограничился тем, что положил свою твердую ладонь на плечо младшему брату. Он А-Яо недолюбливал, но Сичэня — любил, а значит, обязан был поддержать его. И Не Минцзюэ всю ночь согревал ледяные пальцы Лань Сичэня в своих широких ладонях, сжимал его тело в крепких объятьях нежно, осторожно, словно величайшую в мире драгоценность, боясь повредить, слушал неразборчивый шепот «А-Яо, А-Яо, А-Яо…» и не знал, что делать дальше. Принимать стратегически важные решения, командовать военными действиями, зубами вырывать маленькие победы из рук проклятых Вэней оказалось намного проще, чем утешить одного-единственного, самого дорогого человека. Если Лань Сичэнь сломается, не дождавшись пробуждения А-Яо, если не забудет, как держал его окровавленное, почти изломанное тело на руках, если не улыбнется светлой и чистой улыбкой, для Не Минцзюэ тоже все закончится. Вэнь Цин благодарностей не ждала. Это ее ждали еще сотни раненых. Молча собрала свои вещи и ушла, взмахнув волосами. На столе осталась целая стопка рецептов, которыми Мэн Яо предстояло отпаивать еще, скорее всего, очень долго. Если бы А-Яо знал, сколько ценных ингредиентов необходимо для его полного выздоровления, то никогда бы не подумал, что кто-нибудь вообще решится на такое. Он не смог стать героем. Он умер в душе с мыслью, что не стал никаким героем и ничего отцу не доказал. Проснулся А-Яо с невероятным осознанием, что у него есть другая семья. Измученное лицо Лань Сичэня очень откровенно обо всем говорило. На А-Яо духовной энергии не пожалели. И один только Цзэу-цзюнь при всей своей идеальности и непоколебимости… все-таки не был способен отдать такое колоссальное количество духовных сил. Мэн Яо робко посмотрел на мрачное выражение лица главы ордена Не, и уголок его рта дернулся в подобии благодарной улыбки, а пальцы сжали покрывало до побелевших костяшек. Не Минцзюэ его льстивую улыбку терпеть не мог, но этот Мэн Яо показался ему таким… хрупким. Ранимым. Искренним и настоящим. Ребенком, у которого никогда не было семьи и который отчаянно жаждал признания. Не Минцзюэ сомневался, что такой Мэн Яо вообще когда-нибудь существовал, сомневался, не было ли это очередной маской, но верил. Верил ради Лань Сичэня. Взгляд Не Минцзюэ смягчился, и Мэн Яо, не веря собственным глазам, улыбнулся уже не так криво. Лань Сичэнь тут же заключил его в свои объятья. И очень скоро пожалел о своем несдержанном порыве, но не отстранился. А-Яо несколько раз моргнул, сердце его от неожиданности дрогнуло, забившись сильнее. Мэн Яо почти беспомощно посмотрел на почему-то требовательный взгляд Не Минцзюэ. А потом, поразмыслив, осторожно опустил ладони на плечи Лань Сичэня, отвечая на объятья покрасневшими щеками. Лань Сичэнь облегченно вздохнул и, кажется, улыбнулся. — Где мы? — хрипло спросил Мэн Яо, осматриваясь. Он прокашлялся, попытавшись вернуть дрожащему голосу если не твердость, то хотя бы мягкость и мелодичность, чтобы он не скрипел над ухом, раздражая всех вокруг. Мэн Яо, конечно, не мог знать, что у Лань Сичэня все внутри переворачивалось вообще от звука его голоса, неважно какого. Не Минцзюэ невесело ответил: — На горе Луаньцзан. Мэн Яо пораженно раскрыл глаза. Так, выходит, их всех спас именно тот, кто последовал по «кривой дорожке тьмы». Как иронично. Мэн Яо никогда не испытывал отвращение к пути, который избрал Вэй Усянь — Мэн Яо за свою жизнь среди Вэней совершал вещи куда хуже и, возможно, немного хотел, очнувшись, не видеть больше своих рук, запачканных по локоть в крови невинных людей. Мэн Яо даже немножко завидовал Вэй Усяню. За смелость. За верность себе. За невероятную жертвенность. Этот человек все был готов отдать ради других. Глава ордена Цзян удивительным образом оставался слеп к правде, а Мэн Яо со стороны все понимал. Он вообще был смышленым и умел складывать очевидные детали друг с другом. — Все так плохо? — А как ты думаешь, Мэн Яо, если единственный, кто еще может защищаться, — это Старейшина Илин? – хмуро ответил Не Минцзюэ, скрестив руки на груди. А-Яо, однако, удивился тому, что в глазах Чифэн-цзуня была одна лишь серьезность и никаких обвинений. А-Яо смотрел, смотрел и смотрел в его глаза, пока Не Минцзюэ не проворчал недовольно «Что еще?» А-Яо фыркнул со смеху, прикрыв рот рукой, и помотал головой. Не Минцзюэ возмутился бы, да вот только Лань Сичэнь так светло улыбнулся, глядя на них обоих, что в голове Не Минцзюэ тут же стало пусто. Тогда Лань Сичэнь взял их обоих за руки, просто чтобы почувствовать живое тепло, и сказал: – Главное, что вы оба в порядке.

***

Вэнь Цин подошла к Вэй Усяню, молча выставив перед ним флакон с лекарством. — Пей, — ее приказной тон не терпел никаких возражений, и Вэй Усянь усмехнулся, дотронувшись кончиком пальца до крышки будто бы в намерении опрокинуть флакон и все вылить. — Снова собираешься усыпить меня на несколько дней? О, умоляю, Вэнь Цин, я не буду второй раз разгребать последствия, — хоть Вэй Усянь и усмехался, в голосе его сквозила смертельная усталость, и Вэнь Цин недовольно поджала губы, явно не собираясь уступать в своем упрямстве. — Оно облегчит головную боль. Ты же мучаешься последние несколько часов? Вэй Усянь мучался последние несколько недель. Боль иногда достигала такой степени, что Вэй Усянь не мог даже голову повернуть, ложился, где придется, лишь бы не было любопытных глаз, и отбрасывал любые мысли — они только все усугубляли — желая лишь пережить очередной приступ. Эти страдания преследовали его постоянно, Вэй Усянь почти задыхался, но был удивлен, что Вэнь Цин это заметила. Все-таки скрывать свою боль за музыкой Чэньцин он умел виртуозно. — Спасибо, — кивнул Вэй Усянь, взяв в руки флакон. Вэнь Цин даже не пошевелилась, сверля его непреклонным взглядом, пока Вэй Усянь не выпил все до капли. Лишь тогда ее напряженные плечи немного расслабились. — Это безумие. Ты ведь понимаешь? — серьезно спросила Вэнь Цин. Ее волнение ничто не выдавало, если бы не постукивающие по столу пальцы. — О чем ты? — лениво отозвался Вэй Усянь. — Ты еще спрашиваешь?! — возмутилась Вэнь Цин. — О твоих безумных идеях и Вэнь Жохане, конечно же! — Они не настолько безумны, как тебе кажется, — вздохнул Вэй Усянь. — Правда, что ли? А ты умом не тронулся?! Как ты собираешься подобраться к нему достаточно близко в одиночку, когда он за любой косой взгляд всех на казнь отправляет? — Мне не нужно подходить так уж близко, — спокойно произнес Вэй Усянь, прикрыв глаза. Боль, давящая на виски последние полчаса, начала медленно отступать. — Достаточно добраться до Безночного города. Остальное сделают они, — Вэй Усянь беззаботно махнул рукой в сторону бродящих вокруг горы мертвецов. Другой защиты у них все равно сейчас не было. И даже Лань Цижэнь смирился с положением дел, хоть и ворчал временами. Вэнь Цин тяжело сглотнула. Ей дорогого стоило решиться на этот вопрос. — Допустим, но как ты собираешься выбраться? Если не Вэни, то собственные мертвецы разорвут тебя на кусочки! Вэй Усянь, ты меня хоть слышишь?! — Слышу, — Вэй Усянь запрокинул голову назад, глядя на небо. — Вэнь Цин, посмотри на своего брата. Тебе бы хотелось, чтобы он и дальше играл с маленьким А-Юанем? Вэнь Нин замечательно смеется, подбрасывая его высоко в воздух, и А-Юаню, кажется, с ним спокойно. А Цзинь Лин? Может быть, в будущем они станут хорошими друзьями, а? Хотя Цзинь Лин постоянно морщится, когда находится рядом с А-Юанем. Надеюсь, характер ему передался не от папочки-золотого-павлина. Если бы не эта война, мой племянник плакал бы на руках своей матери, а не Цзян Чэна, который сам трясется, как маленький ребенок, и понятия не имеет, что делать. Мне бы хотелось, Вэнь Цин, иметь другой выход, но его, может, не появится еще неделю, год или десять лет. Поэтому даже если мне придется умереть, я это закончу и Вэнь Жоханя заберу с собой. Вэнь Цин облизала пересохшие губы и не смогла подобрать ни слова. Слишком серьезная для юной девы, она, родившись в ордене Вэнь, видела многое. Вэнь Цин не слишком… жаловала Вэнь Жоханя и всю его политику, она старалась держаться подальше от главной ветви семьи Вэнь, но Вэнь Жохань, зная о ее способностях, держал ее при себе сам. Что Вэнь Цин оставалось делать, кроме как сбежать, заработав себе вечное клеймо предательницы ордена, воспитавшего ее? Да к черту такое воспитание! Сейчас Вэнь Цин смотрела на потрескавшиеся, искусанные из-за постоянных переживаний губы Вэй Усяня. Смотрела на его исхудавшие запястья и слишком уж выделяющиеся ключицы — на горе Луаньцзан не то чтобы было много еды, чтобы всех прокормить, а питаться солнцем Вэй Усянь, увы, не мог, и Вэнь Цин как никто знала об этом. Почему-то она испытывала тяжко опустившуюся на плечи вину за свое происхождение, именно глядя на тени, собравшиеся под его глазами от вечного недосыпа, на бледную кожу, сквозь которую пугающе четко проступали вены, на чуть сгорбленную спину — немного, но от привычной веселой и беззаботной походки Вэй Усяня не осталось и следа. Больше не было времени для шумных проказ. Больше его губы не растягивались в улыбке. Только убаюкивая на руках маленького Цзинь Лина, Вэй Усянь позволял себе на время забыть о бесконечной необходимости контроля над мертвецами. Он убивался каждый день, решая чужие проблемы. Вэнь Цин знала. Но не могла вогнать иголку в его лоб и приковать к постели. Хотела. Безумно. Даже сделала однажды, наплевав на его возмущения. Потому что за заботой о других Вэй Усянь совершенно потерял себя и даже не хотел слушать. А Вэнь Цин была обязана ему жизнью. Он не знал, как невыносимо было наблюдать за тем, как медленно угасает чужая жизнь. Не знал, как невыносимо было осознавать собственное бессилие. Хотя, наверное, когда от рук Вэней умерла Цзян Яньли, Вэй Усянь ощутил нечто похожее. В общем, Вэнь Цин потеряла всякую надежду отговорить его. — Обещай, что поможешь мне, — тихо попросил ее Вэй Усянь. Вэнь Цин почти беспомощно посмотрела на него. — Ты слышишь, о чем просишь? Если я это сделаю, меня обвинят в предательстве еще раз, я же из Вэней. Здесь и так половина не верит, что я могу быть целителем и испытывать любовь и привязанность. — А ты боишься обвинений? — Я давно к ним готова, — без тени страха в голосе ответила Вэнь Цин. — Со мной пусть делают, что хотят, но, если меня не станет, кто будет присматривать за братом? Ты, Вэй Усянь? С того света? Вэй Усянь знал эти речи почти наизусть и долго думал раньше, как не пожелавшие следовать за Вэнь Жоханем «предатели» смогут выжить, когда на них обрушатся обвинения в чужих злодеяниях, а рядом не будет никого, кто встанет на защиту. — Я расскажу все Цзэу-цзюню. У него есть, о ком заботиться, он за мной не побежит. А невиновных осудить не позволит. Знаю, Вэнь Цин, ты никому не веришь, не любишь, боишься где-то глубоко внутри. Я тоже. Но или мы доверимся ему, или… — Или мы, Вэни, можем пойти туда с тобой. — Нет, — твердо отрезал Вэй Усянь. — Я пойду один. А как только все закончится, вы найдете убежище где-нибудь неподалеку от Облачных глубин. Может, другие ордена и объявили бы на вас охоту, но в Гусу вспомнят, скольких ты здесь спасла. Полмира заклинателей обязаны тебе сохраненной жизнью. Просто сделай, как я прошу, хорошо? Вэнь Цин долго молчала, обреченно закрыв лицо руками. Суровая целительница, которая на единственный кивок потратила всю свою силу воли.

***

— Глава ордена Цзян, — строгим голосом обратилась Вэнь Цин, подойдя к Цзян Чэну. Тот лишь мимолетом окинул ее недовольным взглядом. — Чего тебе? Вэнь Цин сжала в руке иглу, напомнив себе, что целитель не должен колебаться. Движение должно быть единым, плавным и точным. Игла должна войти в тело абсолютно безболезненно и на нужную глубину. Выдохнув, Вэнь Цин прошептала: — Прошу меня простить, — и тотчас вставила серебряную иглу в шею не успевшего даже обернуться Цзян Чэна. Глаза Цзян Чэна округлились от шока, когда его тело безвольно упало на землю. Затем он попробовал пошевелить конечностями, но пальцы его не слушались, а белки глаз покрыла сеть кровавых прожилок от усилий. Цзян Чэн дышал шумно, возмущенно и яростно. И пообещал себе, что как только встанет на ноги — задушит эту девчонку собственными руками! — Вэнь Цин! — крикнул Цзян Чэн, поняв, но не смирившись с тем, что все его меридианы оказались заблокированы. — Что ты, черт побери, творишь?! Немедленно вытащи свою чертову иглу из моей шеи! Вэнь Цин тяжело опустилась на землю рядом. — Не могу. Цзян Чэн такой реакции удивился только больше. Если Вэни задумали предать их доверие, то почему Вэнь Цин не убегает? Почему выглядит такой несчастной? Цзян Чэн задумался, подавив в себе гнев, но через некоторое время почувствовал, как внутренности обожгло с новой силой, и практически зарычал, весь дрожа внутри от попыток пошевелиться: — Отпусти меня! Вэнь Цин молчала. — Это Вэй Усянь, да? О, это точно его идея! Отпусти, я еще успею остановить его и притащить обратно! — Этого Вэй Усянь и не хочет, — вздохнула Вэнь Цин. — Я не могу, глава ордена Цзян. Можете убить меня потом, но я не нарушу данного ему слова. — Он спас тебя! — почти на грани отчаяния крикнул Цзян Чэн. — Он вырвал тебя из рук Вэнь Жоханя! Иначе твоя голова украшала бы стены Безночного города в качестве урока и предупреждения всем, кто еще будет не согласен с его планами владения миром! Одумайся, Вэнь Цин… Он спас тебя. Дай мне спасти его. Голос Цзян Чэна быстро охрип. Цзян Чэн просто представлял себе, на что пошел Вэй Усянь, и душа его, наверное, уже сгорела от ужаса. Но сдаваться Цзян Чэн не собирался. Он помнил, с какой нежностью Вэй Усянь брал на руки Цзинь Лина — последнее, что осталось им от шицзе, несправедливо погибшей в ходе этой жестокой войны. Цзян Чэн всегда винил себя в том, что тогда не смог ее защитить, сколько бы Вэй Усянь не доказывал, что в этом нет его вины. А Вэй Усянь точно так же винил самого себя — Цзян Чэн знал и сейчас проглотил комок жгучей обиды, застрявшей в горле. — Отпусти! Отпусти, Вэнь Цин, отпусти! Вэнь Цин сидела, глотая слезы, но не шевелилась. Золотое ядро в груди Цзян Чэна — последнее напоминание о Вэй Усяне. Если Цзян Чэн побежит в Безночный город следом за ним, то они умрут вместе, как братья, как герои, но от них не останется даже пепла. Вэнь Цин планировала сохранить хотя бы Золотое ядро. И сидела, сидела, приказывая себе не шевелиться, не смотреть в наполняющиеся слезами и отчаянием глаза главы ордена Цзян. Цзян Чэна просто убивала мысль, что, кроме него, никто, конечно, и не подумает останавливать Вэй Усяня. На самом же деле, пролежать три дня в обездвиженном состоянии предстояло все-таки кое-кому еще. Вэй Усянь попросил Вэнь Цин приковать к постели двух заклинателей. Вэнь Цин была удивлена, но Вэй Усянь здорово предугадал все, что случилось после его ухода. Потому что Лань Ванцзи вернул себе способность двигаться через всего лишь двое суток, а не трое — возможно, даже немного раньше, но, так или иначе, для Лань Ванцзи все было слишком поздно. Он повредил себе, в лучшем случае, треть жизненно важных меридианов, когда нечеловеческой силой воли освободился, но даже не вздрогнул. Не стал разбираться с Вэнь Цин, понимая, что тут нет места ее собственной воле. Вскочил на Бичэнь, сияющий от потоков духовной энергии, не слыша ничьих уговоров, и с полубезумными глазами отправился в Безночный город. Шрамы на теле Лань Ванцзи, оставленные после битвы с Вэнь Жоханем, давно уже зажили, но он отчетливо помнил собственное бессилие, когда несколько дней не мог даже подняться с кровати. Он пообещал себе, что больше никогда не испытает позорную слабость в ногах, не упадет без чувств на землю, и выполнил обещание, правда, внутри все равно что-то тянуло, болело и сжималось при мыслях о Вэй Усяне. Вэй Усяне, который по своей воле решил испытать вещи похуже. Лань Ванцзи был не из тех, кто позволил бы ему безрассудно бросаться в самое пекло. Зато Лань Ванцзи был из тех, кто ежедневно видел боль в его глазах, боль, которую ни забрать, ни унять, ни разделить. Вэй Усянь отталкивал всех, кроме брата, который слепо верил в его непобедимую силу, в их силу. А Лань Ванцзи не хватало мужества, чтобы просто забрать его и сбежать, сбежать от всей этой войны навсегда, чтобы никто их не нашел. Лань Ванцзи еще будет ненавидеть себя за то, что не повернул время вспять, когда у него было столько возможностей. Не увидел широкую улыбку Вэй Усяня. Не уберег. Не защитил. Не признался. Не поцеловал. Позволил одному пойти на верную смерть, отпустил, дал себя обдурить. Вэй Усянь шутливо рассмеялся напоследок, и внутри Лань Ванцзи, наверное, что-то оборвалось. Но сердце Лань Ванцзи замерло, прекратив биться окончательно, когда он, плавно опустившись на мече на землю, увидел объятый пламенем Безночный город. Ярко-красные огненные языки готовы были кинуться на все живое, если бы это живое здесь осталось. Лань Ванцзи на негнущихся ногах сделал несколько шагов, но, едва не свалившись на землю — не от усталости или травм, от жуткого предчувствия, парализовавшего все тело — понял, что идти не сможет. И, вопреки четырем тысячам правил, сорвался на бег, направляясь в самое сердце Безночного города.

***

Когда Цзян Чэн снова получил контроль над своими конечностями, у него просто злости не осталось разбираться с Вэнь Цин. Ровно как и слез в глазах. Внутри все поглотила пустота, хотя в сердце больной иглой застряла робкая надежда, что он еще может успеть. Когда в Безночный город прибыли те немногие, кто еще был способен держаться на ногах, огонь уже давно затих. Улицы будто бы наполнились песком, но заклинатели, медленно проходя мимо разрушенных стен, знали, что перед ними никакой не песок — пепел. Пламя забрало все, ничего не оставило. И не то чтобы многие испытывали сожаление. Тишина ознаменовала окончание долгой кровопролитной войны. Лишь Лань Сичэнь прикрывал глаза, молча направляясь в Знойный дворец. И лишь в Знойном дворце все содрогнулись от ужаса. Ноги Цзян Чэна подвели его, слабость больно уколола сердце, колени подкосились. Меч выпал из рук главы ордена Цзян, глаза стали будто стеклянными, потускневшими и безжизненными. Вся кровь отхлынула от его щек. Но этого, казалось, никто и не заметил. Все внимание было приковано к юноше, сидящему за гуцинем. Даже Цзян Чэн не отрывал от него взгляда. — Ванцзи, — Лань Сичэнь сделал аккуратный шаг вперед. Пальцы Лань Ванцзи тут же дрогнули, будто он пробудился от вечного сна, светлые глаза опустились на семь туго натянутых струн гуциня, и по погруженному в мрачную тишину, практически разрушенному до основания залу пронеслись переливы музыки. «Расспрос» Глаза Цзян Чэна переполнились слезами. Лань Сичэнь подошел к брату, бесшумно опустившись на колени. Лань Ванцзи даже не пошевелился, когда на его плечо легла теплая ладонь. Лань Сичэнь положил руку поверх струн, прерывая мелодию. Потому что пальцы Лань Ванцзи были изранены от непрерывных стараний, струны оставили на изящных кистях множество порезов — Лань Ванцзи, должно быть, ни на секунду не останавливался. Его тело было сильно истощено. Лань Ванцзи медленно повернул голову на брата, смотря абсолютно мертвым взглядом и будто бы даже не узнавая. Лань Сичэнь тяжело сглотнул, прижав его к себе. — Брат… Никто из прочих заклинателей не смел произнести ни слова. Только хриплый шепот Лань Сичэня мог стать для Лань Ванцзи успокоением. Он позволил обнять себя и растворился в этих объятьях, в недосягаемой теплоте. Трясся всем телом, не в силах заплакать. Единственный, кто осмелился последовать за Вэй Усянем, только чтобы, выбившись из сил, узнать, что его сердце, его родная душа мертва. И играть «Расспрос», пока струны гуциня не окрасятся в алый от пролившейся крови. Пока боль не поглотит сердце. Пока красная лента остается намотанной на его запястье, будто разорванная красная нить судьбы — последнее, что осталось от того, кого не забыть, кто жил и кого… уже нет. Лань Ванцзи мечтал, чтобы остался хотя бы клочок плоти, хотя бы обрывок души — а Вэй Усянь жестоко исчез без следа, забрав у Лань Ванцзи вместе с собой желание жить. Лань Сичэнь гладил его спину, гладил плечи, но не мог заставить себя дотронуться до… полностью побелевших волос. Лань Ванцзи все еще выглядел безупречно, разве что усталость и сожаления, порожденные собственной беспомощностью, навсегда поселились в его глазах. А серебристые волосы в таком молодом возрасте даже не добавляли лет. Они остались все такими же мягкими и шелковистыми. Они остались единственными свидетелями ужаса, который Лань Ванцзи пришлось пережить. Они остались доказательством того, что даже тела заклинателей, почти, казалось бы, достигших бессмертия, не идеальны. Они добавляли облику Лань Ванцзи чистоты. И Лань Ванцзи этот цвет даже немножечко полюбил. С тех пор никто не упрекал его ни словом. Лань Цижэнь закрывал глаза на все проступки, которые и проступками-то не назовешь. Лань Ванцзи никогда не рассказывал, что произошло в Безночном городе. Лань Ванцзи вообще больше не разговаривал. Лишь когда становилось особенно невыносимо сдерживать рвущееся наружу бессонными ночами отчаяние, находил свое утешение в «Улыбке Императора». Маленький Цзинь Лин долго плакал, когда Цзян Чэн вернулся из руин Безночного города. А Цзян Чэн сидел с ним на руках, убаюкивал, старался… не заплакать сам. Потому что чувствовал, что хочет разрыдаться, как ребенок, чтобы его хоть кто-нибудь успокоил. Но вокруг никого не было. Только разрушенная Пристань Лотоса, которую молодому главе предстояло восстановить в одиночку. Только Цзинь Лин, которого было больше некому воспитывать. Только воспоминания о брате, который завершил свою жизнь самым безрассудным поступком в мире. Которого без толку вознесут в песнях и картинах. Который, возможно, когда-нибудь переродится и подарит им радость новой встречи. Возможно, переродится и вдохнет жизнь в давно потерявшего самого себя Лань Ванцзи, чей взгляд навсегда остался прикован к прозрачному небу. Который уходил глубоко в себя, уходил безвозвратно. Цзян Чэн смотрел на него во время редких встреч — Облачные глубины и Пристань Лотоса помогали друг другу с восстановлением — и молчал, видя, что они и без слов делят одно чувство на двоих. Они даже выпили однажды. Тоже молча. Цзян Чэн впервые со смерти Вэй Усяня плакал. Плакал под понимающим взглядом светлых глаз и кричал, чтобы Вэй Усянь поскорее возвращался в этот мир, иначе ничего хорошего его точно не ждет. Лань Ванцзи молчаливо соглашался, позволяя главе ордена Цзян несдержанно стискивать его ладонь в своей, определенно оставляя синяки на запястьях. И продолжал терпеливо ждать. Даже если на Вэй Усяня придется потратить вечность, Лань Ванцзи готов был безвозвратно отдать все свое время. Ждать столько, сколько потребуется. Чтобы спустя тринадцать лет, выполняя придуманное кем-то предназначение «находиться там, где творится хаос», абсолютно бесполезное, но помогающее отвлекаться от мыслей, которым спать не прикажешь… внезапно найти ребенка. Лань Ванцзи почувствовал, как запястье что-то стянуло, будто на него вдруг туго намоталась алая лента, которую Лань Ванцзи действительно часто сжимал в кулаке по ночам. Ощущение было необычным, потянуло Лань Ванцзи в сторону — и он покорно пошел, отделившись от делегации Гусу. Лань Сичэнь обернулся, заметив его отсутствие, и недоуменно спросил: — Ванцзи? Спустя тринадцать лет на ответ он не рассчитывал и просто удивленно проследил, как брат подошел к дереву и невозмутимо вытянул руки вверх. Однако брови Лань Сичэня и вовсе приподнялись, когда Лань Ванцзи хрипло прошептал: — Не бойся, я поймаю. Адепты тут же зашептались, но Лань Сичэнь даже не повернулся на них, чтобы сделать замечание: он замер от потрясения там же, где стоял, чуть приоткрыв губы. Лань Ванцзи так долго не открывал рот, конечно, говорить у него получалось с трудом. Очень сбивчиво и хрипло, но все-таки… мягко и уговаривающе. Ребенок бы даже испугался его сурового лица со слишком безупречными для человека чертами, но аура Лань Ванцзи была вовсе не угрожающей. Он смотрел в испуганные серебристые глаза мальчика и выглядел слишком надежно, чтобы не довериться. И ребенок спрыгнул. Лань Ванцзи легко поймал его, осмотрел и поудобнее устроил на своих руках, сказав: — Когда в следующий раз решишь куда-нибудь залезть, сначала подумай, как будешь слезать. Мальчик возмущенно надулся. — Там была собака! Я… Я не подумал. Губы Лань Ванцзи чуть изогнулись в улыбке, и Лань Сичэнь буквально глазам своим не поверил, что после стольких лет, стольких попыток вернуть брата к жизни… В общем, глава ордена Лань быстро понял: мальчик отправляется с ними в Гусу. К счастью или сожалению, здесь у него родных все равно не было. Цзэу-цзюнь же не мог позволить, чтобы ребенок бродил по холодным улицам в поисках пищи, спасаясь от не менее голодных собак. Ну, точно не тогда, когда Ванцзи крепко обнимает его и на всех смотрит уничтожающим взглядом. Так Лань Ванцзи получил шанс снова увидеть любимую беззаботную улыбку. Снова почувствовать легкость в теле. Снова заговорить и спорить с Цзян Чэном до посинения, в чьем ордене должен остаться маленький Вэй Усянь — а это определенно был он, потому что Суйбянь кого попало не выберет, таких совпадений просто не случается — которого еще на руках носить и носить, который даже, может, не помнит своей прошлой жизни. И у которого определенно большое будущее. С этими двумя упертыми баранами, бьющимися за его расположение, — так точно. Лань Ванцзи и Цзян Чэн одинаково желали проводить с мальчиком, в теле которого хранилась так любимая ими обоими душа, как можно больше своего времени. Цзинь Лин уже вырос, так что Цзян Чэну, может быть, просто не хватало кого-нибудь, о ком нужно заботиться. Он этого, конечно, не признавал, но, когда Лань Ванцзи маленького Вэй Ина с рук вообще не отпускал, насилу отбирал и громко возмущался: — С чего вдруг ты проявляешь к нему столько заботы? Всю жизнь был, как ледышка, а тут на тебе! Уж не думаете ли вы, второй молодой господин Лань, что он в будущем станет вашим мужем?! Лань Ванцзи невозмутимо отвечал: — Да. Недовольство Цзян Чэна сложно было передать словами. Он нарушал все правила Гусу и плевал на это, раздраженно носился вокруг, ломал вещи — но только иногда — и неизменно кричал: — Глава ордена Лань! Нет, ну вы слышите, какое непотребство говорит ваш брат?! Взять Вэй Усяня в мужья! Лань Сичэню, который еще с тех событий в Безночном городе вступил в брак со своими назваными братьями — брак, олицетворивший невероятно крепкий союз орденов — слышать подобные упреки было… немного неловко. И на Лань Ванцзи он вообще никак не влиял. В конце концов, тот носил свое маленькое счастье на руках, учил его держать меч и правильно летать. Цзян Чэн притаскивал неугомонного Вэй Усяня домой посреди ночи, учил его плавать и охотиться на нечисть, а Облачные глубины с таким воспитанником, казалось, навсегда потеряли покой, с чем был слегка не согласен уже Лань Цижэнь. Но Лань Сичэнь упорно не препятствовал, объясняясь перед дядей. А для всех прочих недовольных у него был старший названый брат.