доброй ночи, Ростов

Петя с Долоховым проехали часового, который, ни слова не сказав, мрачно ходил по мосту, и выехали в лощину, где дожидались казаки. – Ну, теперь прощай. Скажи Денисову, что на заре, по первому выстрелу, – сказал Долохов и хотел ехать, но Петя схватился за него рукою. – Нет! – вскрикнул он, – Вы такой герой. Ах, как хорошо! Как отлично! Как я Вас люблю. – Хорошо, хорошо, – сказал Долохов, но Петя не отпускал его, и в темноте Долохов рассмотрел, что Петя нагибался к нему. Он хотел поцеловаться. Долохов поцеловал его и засмеялся. – Что ты, Петь, в самом деле? Ростов покраснел и смутился. Весь вечер он хотел сделать именно то, что сделал, но теперь чувствовал себя ещё более неудовлетворённым, чем ранее. – Право, я поеду, – пробормотал Петя в ответ, натягивая поводья и разворачивая лошадь, – мне пора уже. Долохов недовольно цокнул языком. – Да постой ты. Небось, к Денисову спешишь? – Петя неловко кивнул, – никуда он не денется. Поедем лучше ко мне, тут ближе. И он, даже не спрашивая Петю, повернул лошадь и скрылся в темноте. Ростов, подстрекаемый каким-то новым тайным предчувствием, отправился вслед за ним, хотя что-то подсказывало ему, что он поступает неправильно, не по совести. Проехав с полверсты, Долохов и Петя остановились возле небольшой, покосившейся от времени избы. Поблизости не было ни часовых, ни казаков, – вообще никого. – Мы бывали тут с Денисовым, – сухо сообщил Долохов, заметив обеспокоенный взгляд Ростова, – деревня здесь недалеко, а это дом лесничего. Но Буонапарте никого не пощадил, так что пустует это место. Петя и Долохов спешились. Фёдор взял обеих лошадей под узду и за поводья привязал к невысокому колышку подле двери. Петя, осторожно ступая, поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Та с неприятным скрипом отворилась. Долохов, прикрыв лицо рукавом гвардейского ваточного сюртука, прошёл вглубь избы и, наткнувшись на лампаду перед образами, зажёг её невесть откуда взявшейся лучиной. Изба тотчас озарилась мягким тёплым светом, и Ростов смог рассмотреть её получше. Посреди широкой комнаты стоял круглый деревянный стол с двумя стульями, напротив двери Петя приметил крохотное окно, а у стены – длинная, но узкая кровать на одного человека. – Ты там будешь спать, – Долохов увидел, куда посмотрел Ростов, – а я на полу лягу. Петя замотал головой. – Нет, уж лучше я на полу. Фёдор серьёзно посмотрел на него, но, так ничего и не ответив, отвернулся. – Доброй ночи, Ростов. Долохов расстегнул и снял свой сюртук, стащил поочерёдно сапоги и остался в белой рубашке и тёмных рейтузах. Петя, затаив дыхание и не смея пошевелиться, следил за тем, как Долохов разложил сюртук на полу и, оперевшись локтём, тихо опустился на него и лёг, закинул руку за голову и согнув ноги в коленях. – Ты чего встал-то? – насмешливо поинтересовался он у Ростова, который находился на том же месте, не начав раздеваться. – Я... Я не могу, честное слово, – быстро залепетал Петя, – мне бы к Денисову, обратно, я ведь не... – Перестань ради бога, – махнул рукой Долохов, – ложись сюда со мной или езжай к своему Денисову, только не сверби над ухом, я и так устал сегодня. Петя осторожно, чтобы не спугнуть чего-нибудь, снял кивер, затем свой сюртук и, сложив их на стуле, опустился на пол рядом с Долоховым. – Ложись, не бойся. Авось не съем тебя. Петя неловко распластался под боком Фёдора и постарался затихнуть, чтобы лишний раз не беспокоить своего соседа, но сердце в груди билось так звучно, что не было никакой возможности утихомирить его. Чувства разом нахлынули на молодого Ростова, тесня грудь и не давая как следует вздохнуть. – Что это ты сегодня сказал мне, Ростов? – спросил вдруг Долохов, глядя в потолок, и Петя почувствовал еле сдерживаемый смех в его голосе, – ты любишь меня? – Люблю Вас, правда, – зашептал Петя как безумный, – Вы для меня всё, слышите, всё, я... Долохов приподнялся на локте и навис над Петей, глядя прямо ему в глаза. – Помолчи хоть минуту, – оборвал его Фёдор, – или я передумаю. – Передумаете? – непонимающе уставился на него Петя, – Вы... Но не успел он завершить, как Долохов, наклонившись к нему, припал своими губами к юным алым губам. Петя от испуга широко распахнул глаза и замер. Фёдор тем временем, совершенно уверенный в правильности своих действий, положил ладони на пылающие щёки Ростова и попытался углубить поцелуй. Наконец Петя пришёл в себя и, безропотно поддавшись искушению, разомкнул свои пухлые губы, рвано пытаясь отвечать на ласки Долохова, но делал это крайне неумело, всё более распаляя Фёдора. Наконец тот отстранился, чтобы налюбоваться своей работой: шестнадцатилетний Петя Ростов, с алеющими щеками и безумным бегающим взглядом, направленным только на него – на Долохова; облизывающий влажные искусанные губы и руками слабо упирающийся в грудь Фёдора. Не потому, что не желал этого, а наоборот, желал слишком сильно, желал бóльшего и желал сиюминутно. И Долохов понял его без слов. Припав губами к юношеской тонкой шее, он руками стал расстёгивать-разрывать пуговицы на свободной рубашке Пети. Фёдор действовал по наитию, ибо опыта с мужчинами у него было крайне мало, но, кажется, всё было верно: Ростов еле сдерживал громкие выдохи, переходящие в сладкие стоны, руками вцепившись в волосы на затылке Долохова. Кожа горела огнём в тех местах, где Фёдор едва касался её своими губами, и, казалось, удовольствие от головы до кончиков пальцев разливалось в молодом Ростове. Долохов резким движением стащил с него несчастную рубашку и откинул в сторону, пытаясь расправиться с пуговицами на своей. Петя старался помочь ему, но от накрывшего острого возбуждения руки дрожали у обоих, поэтому Долохов, совершенно плюнув на всё, почти разорвал собственную рубашку, да так, что некоторые пуговицы отлетели, и кожа к коже припал к Пете. Ростова мелко потряхивало, да и Долохов сознавал, что долго не продержится вот так, поэтому больше мешкать было нельзя. – Пожалуйста, Фёдор, – сдавленно проговорил Петя, – пожалуйста, пожалуйста! Он сам не знал, о чём просил, но был совершенно уверен, что Долохов даст ему это. Даст ему всё. Тогда Долохов стянул с Ростова ритузы и обхватил его возбуждённую плоть сквозь нижнее белье. Петя сразу прогнулся в пояснице, прижимаясь плотнее к Фёдору и притягивая его к себе. Губы отыскали губы, но Долохов не целовал его. Он смаковал каждое выражение на лице Ростова, глядя ему прямо в глаза. Он чувствовал, как губы Пети раскрылись в немом крике, когда Долохов просунул руку под бельё и обхватил его член у основания. Он слышал, как часто и сдавленно задышал Петя, когда он провёл рукой по его плоти, нежно обводя большим пальцем головку. Пете казалось, что он балансирует где-то на грани между жизнью и смертью. Наслаждение было таким нестерпимым, что хотелось кричать во весь голос. Долохов вытворял что-то крайне непотребное и запретное, но Петя был на всё согласен, лишь бы эта сладкая пытка не кончалась. И ему никогда не было так хорошо, как теперь. Долохов ускорял темп руки, словно мучая молодого Ростова, который уже не стесняясь стонал, как последняя куртизанка, и метался в руках Фёдора. – Я... Я сейчас... – шептал в исступлении Петя, задыхаясь от восторга и недостатка кислорода. – Знаю. Долохов покрепче прижал к себе трепыхавшееся тело Ростова, до боли стискивая левой рукой его загривок, делая удовольствие невыносимым. Пете казалось, что он сейчас умрёт от непрекращающегося наслаждения, но такая смерть представлялась ему лучшей из всех. Долохов сделал последнее движение рукой, и Ростов с громким протяжным стоном излился себе на живот, царапая спину Фёдора короткими ноготками. Долохов не отказал себе в удовольствии взглянуть ещё раз на лицо Пети, которого до сих пор потряхивало после сильного оргазма. В глазах его стояли слёзы, а на вишнёвых губах играла слабая улыбка. – С-спасибо, – смущённо сказал Петя, обезоруживая скромностью и застенчивостью. – Да пожалуйста, Ростов, – Долохов лёг обратно на свой сюртук, плечом касаясь плеча Пети, – вот теперь доброй ночи. Но Петя знал, что вряд ли ему придётся заснуть. Слишком тихо и хорошо было теперь на душе, да так, что горы свернуть был готов. И назавтра молодой Ростов решил перебить совершенно всех французов и выйти героем из предстоящего сражения. В конце концов, все мысли его привели к какой-то сладострастной несбыточной цели, и он забылся крепким юношеским сном до самого утра.