Осталась лишь пустота

Любовь? Не более чем глупое чувство, вызванное банальными потребностями организма, за которое обычные люди цепляются как за соломинку, видя в нём весь смысл своего пустого и скоротечного существования. Достоевский думает, что она сродни болезни: захватывает на краткий миг, требует все эмоции без остатка, высасывает жизнь и затем не оставляет взамен ничего, лишь мешает, путает и сбивает с верного пути. В любви нет ничего сакрального, по крайней мере, для него. В его жизни есть вещи и поважнее. У него есть чёткая, определённая цель, и он не позволит никаким чувствам встать на его пути. В сердце того, чьё существование с рождения окутывал лишь холод, нет места какой-то там любви. Сухой расчёт холодного сознания приводит его к выводу, что Сигма будет идеальной шестерёнкой в зарождающемся плане. Ни больше, ни меньше. Человек без прошлого, буквально пустое место — стоит лишь надавить, и он уже безоговорочно и безвозвратно запутался в сетях сладкой лжи, в надеждах на будущее, которого у него иначе могло бы и не быть. У него его и так не будет, но Сигме об этом знать вовсе не обязательно. Заполучить такую силу было очень легко и крайне необходимо: обычный человек, что в случае опасности клещами вцепится в данное ему единственное место, станет грозным оружием; интересная, хоть и далеко не идеальная способность, которой, впрочем, тоже суждено сыграть свою роль; не смотря ни на что, довольно гибкий ум и проницательность, умение ладить с людьми и располагать к себе любого, — и откуда только взялись? Нет никакой разницы. Главное, этот инструмент мог стать в будущем весьма и весьма удобным. И нет в сущности никакой другой причины. И неважно, что он, совершенно не отдавая себе отчёта, утонул в серых искренних глазах, которые так отчётливо выдавали все бурлящие и переполняющие их обладателя скрытые за каменной маской лица чувства. И вовсе никакого значения не имеет, что это существо, так наивно последовавшее за ним во тьму, бывшее таким чистым, незапятнанным кровью и ложью, но готовое принести всё это мнимое и поверхностное в жертву во имя своего спокойного уголка, заняло прочное место во всех его мыслях просто потому, что было таким… обычным, слишком хрупким для всего, что на него вдруг разом навалилось и всё же отчаянно тянущимся к свету, и обладающее странным навыком и даже желанием разливать этот свет вокруг себя. Совершенно не играет роли тот факт, что в кабинете управляющего казино он всегда мог отдохнуть от шума и проблем внешнего мира, от людских грехов и собственных безумных планов, посидеть в тишине, в которой раздавался лишь шелест перебираемых листов бумаги пополам с тихим равномерным дыханием, и выпить ядрёный, заваренный лично управляющим, кофе. Демон инстинктивно тянулся к человеческому теплу. И сам не заметил, когда кукловод вдруг стал марионеткой. Когда стал зависим от звуков чужого голоса, когда эти тихие вечера стали почти физической потребностью, когда проницательный взгляд серых глаз стал обеспокоено сканировать его поведение, словно замечая незримую даже для него самого перемену; когда стена между простыми союзниками, скреплёнными вместе лишь общей целью, была сломана окончательно, и он впивался в эти давно желанные губы властным поцелуем до самозабвения и искр под полуприкрытыми веками. Когда ему неловко отвечали — и всё в этот миг вдруг стало неважно, так пусто и бессмысленно. Проводить по этим мягким волосам цвета сирени, ласкать эту нежную кожу, буквально держать в руках чью-то хрупкую, трепещущую от каждого его прикосновения жизнь. В такие моменты он был готов положить мир к ногам Сигмы, забыть, зачем он существует и во имя чего сражается, подарить ему самые простые, чисто человеческие отношения — обыкновенную любовь, в которой, — Достоевский видел это прекрасно, — тот так отчаянно нуждался. Но лишь в эти, кратковременные и, увы, нечастые моменты. А затем он вспоминал, кем является, и кем всегда являлся. И отталкивал от себя собственное чувство, как помеху, и холодно насмехался над чужим, будто забывая, что и сам уже точно так же погряз в этом болоте ощущений. И вот, всё это в один миг осталось в прошлом. В тюремной камере одиноко и как-то пусто, несмотря на компанию книг и его извечного врага. Сейчас же, неожиданно чутко, даже это болтливое убожество на время примолкло в ожидании, — оба знали, что сейчас что-то должно случиться. Тишина сдавливала грудь, прижимала к полу и не давала пошевелиться, а в воздухе слово замер циферблат огромных часов, замеряющих последние секунды до решающих аккордов трагедии, что прогремит на вершине мира уже очень скоро. Ещё совсем чуть-чуть. А в голову лезли совершенно неуместные воспоминания, которые лишь мешали сосредоточиться, ещё раз обдумать все возможные варианты исхода событий, измерить вероятность провала и просчитать, как провал можно обернуть победой. В голове будто засели странные, непривычные для него нотки беспокойства. Глупо. Глупо и так наивно хотелось сейчас оказаться совершенно не здесь. Как будто защитить что-то ценное, то единственное, человеческое, что осталось в нём. Оградиться от холода, что преследовал его всю жизнь. Но ход истории уже не переменить. Он сам так решил когда-то давно и ради этой цели готов был положить и неожиданно, не к месту оттаявшее сердце на алтарь великой цели. Грех должен быть уничтожен. И раз уж так досадно вышло, вместе с грехом этого ужасно холодного, вечно сдерживавшего его в рамках мира, он избавиться и от собственного груза. Боль в груди не унималась. Он глушил её, искусывая пальцы до крови, прижимая колени к груди и стараясь думать о чём угодно, кроме светлой туманной улыбки серых глаз, обращённой к нему. Убеждал себя, что так нужно. И отчаянно сожалел, что уже не может повернуть назад. Кажется, Достоевский наконец-то понял, что такое любовь. Но было уже слишком поздно. Ведь в его безукоризненном плане Сигма уже мёртв.