Сыграем в игру, Эрик?

Эрик лежит на спине, считая секунды, минуты, часы. Время полуденное, а он не то что обедать, ужинать и завтракать не хотел. Всё думал, гадал, надумывал и накручивал. Всё, что они имеют — внимание господина, всё, что есть у него — мокрые сны, после которых только выползти из общей кровати, пока все спят, и закрыться в ванной. Так может, это только личное наваждение? Может, господину это совсем и не нужно? Ведь он не наседает, не давит. А намёки и обещания могли просто показаться. Он до сих пор с содроганием вспоминал, как тот трогал после рынка рабов, но ведь ничего не сделал… Не понравился? Разочаровал? Сколько раз он сам тянул пальцы ко входу и одёргивал их, так себя и не тронув, потому что грязно, потому что не то, и не женщина, чтобы… Тогда как быть с чувствами? С желаниями? Со смирением?! Хочется удавиться, повеситься, утопиться, но вместо такой глупости просто лежит, раскинувшись, глядит в белый потолок и думает, что лучше пойти и качаться до потери сознания. Это хотя бы принесёт пользу, сомнительную, но пользу. Перекатывается, утыкается взглядом в стенку, повернув голову, думает. Птица с окна громко курлычет, совесть погрызает, но получается только выдавить: — Полетай, покормись сама, а? Птица снова курлычет, хлопает крыльями, подымая много шума и ветра — с разворотом крыльев среднего феникса в комнате ему передвигаться сложновато, и мстительно приземляется за выпуклый зад. Топчется, специально впиваясь когтями, курлычет, но Эрик терпит, даже не пискнув. Вот ущипни хозяин — ещё бы как пищал. Самому бы стыдно стало. А так только расплывается смолой на солнце, думает, что хорошая же задница, крепкая, как там говорили, о, орехом! А у сестры кругленькая, мягенькая, конечно, её приятнее щупать… Может, хотя нет, её точно всю приятнее щупать! Чем мышцы с костями. — Сам дурак, да? Птица молчит, нахохлилась, глядит этак свысока и высокомерно, так, боком, только одним глазом, но высокомерно! — Перья выщипаю. Феникс, не теряя царского вида, сходит с изрядно вымятой задницы, пробирается к краю кровати и, раскинув крылья и мазнув ими ему по голове, взлетает и улетает в окно, делает небольшой круг над полянкой и снова садится. Курлычет, зазывая. — Не пойду. Перекатывается обратно на спину, вновь наблюдает потолок. И феникс наконец-то улетает, а сам Эрик закрывает глаза, чувствуя усталость и измотанность. Вновь начать прокручивать одни и те же мысли, которые обязательно упрутся в какую-то суицидальную глупость, не позволяет тихий голос, вслед за которым матрас прогибается под тяжестью тела: — Насколько же опасно одиночество, когда оно обрушивается на терзаемый чем-то разум. Эрик секунду позволяет себе не верить, что хозяин здесь, а после, осознав, подрывается и оказывается почему-то у окна, очень быстро и незаметно сбегает туда, возможно, чтобы видеть всё и контролировать ситуацию, а может и просто от трусости поближе к путям отступления. — С Эрикой всё в порядке, можешь не беспокоиться, — отвечает на его вопрос, пока что полностью не оформившийся в голове. — Вы должны быть с ней! — выкрикивает Эрик, не может сейчас держать эмоции, потому что как бы ни жалел себя и не желал оказаться на её месте — о сестре всё же думал в первую очередь. Господин на это просто замирает, контролирует лицо до такой степени, что, кажется, эту маску можно буквально снять, и Эрик пугается — а вдруг случилось что-то дурное? Делает шаг, другой, третий и каждый новый быстрее предыдущего, уже близок к бегу, но у самой двери господин останавливает, схватив за запястья и без труда отодвинув упирающегося кота. Слишком тихо выдыхает, горячим воздухом по шее, долго выдыхает и резко бросает: — Всё в порядке! — Я должен! — не договаривает, потому что резко оказывается ничком на кровати, на которой валялся какую-то минуту назад, прижатый тяжестью хозяина. И в этот момент тот показался слишком тяжёлым, чтобы удалось хоть попытаться сдвинуться и выбраться. — Ты можешь хоть раз забыть о других и подумать о себе? Если я сказал, что с ней всё в порядке, то почему бы не успокоиться? Эрик притихает, потому что хозяин не врёт. Вот просто нет и всё. Выдыхает, стараясь взять себя в руки, наконец-то спрашивает: — Всё прошло как надо? Ей больно? — Всё прошло как надо, — подтверждает. — Эрика довольна и чуть ли не пинками выгнала меня пару минут назад. Эрик усмехнулся, даже не задавшись вопросом, почему именно выгнала, но точно не потому, что что-то прошло не так. Он успокоился, и сердце почти выровняло свой ход, когда господин пригнулся и прошептал в самое ухо, касаясь губами шерстинок: — А вот тебе больно не будет. — И прижался к ягодицам бёдрами, позволяя почувствовать. Эрик онемел, просто не мог и звука выдавить, только застыл с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. А господин смягчил слова и поступок: — Я не заставляю тебя унижаться и просить. У Эрика странная гордость. Она пасует, когда тот рыдает и ищет грудь, которую можно намочить слезами, но стоит горой, когда дело касается чего-то настолько интимного. Пожалуй, он никогда не сможет сделать так, как его сестра, и их господин это понимал. Чтобы обойтись без лишней боли, ломки и унижений, он осознанно решил побыть немного наглее. Взять всю вину на себя. К тому же, на это Эрик реагировал куда как острее. Его дыхание сбилось, щёки покраснели, сердце теперь выпрыгивало из груди, а от ощущения прижатой твёрдости у самого очень быстро подымалось… — Ты же не такой хрупкий, как она, да? Если бы говоря это, господин его не перевернул на спину, ещё бы можно было что-то ответить, но стоило тому вновь лечь сверху и этак случайно надавить куда надо и проехаться там же, как слова пропали из головы, а воздух из лёгких. И когда понял, что только что самым позорным образом застонал, готов был провалиться сквозь землю. — Сыграем в игру, Эрик? Ты будешь говорить обратное тому, что думаешь и чувствуешь. Будешь называть мои поцелуи отвратительными, а когда я войду, скажешь, что ненавидишь меня? Или что это ужасно и мне следует прекратить? Тот с трудом заставил себя понять это предложение, отказ готов был сорваться с языка, когда тяжесть исчезла, а член под штанами, предавший голову член сжали! — Прекратите! — О, значит, идея понравилась? Эрик осёкся, хотел сказать, что говорил серьёзно, но мысли так сильно путались, что связать слова в нормальную речь не выходило. Больше того, он то и дело соскакивал на «правила игры», по которым говорить стоило что-то совсем уж неясное. — Как же меня они раздражают, — говорит господин, одной рукой продолжая поглаживать и тискать, а второй цепляя пояс. — Вечно обтягивают, вечно думаю, что снимать, должно быть, убийственно долго! — Не правда! — возмущённо выдыхает, снова вспоминает о правилах, пытается понять, сказал ли вообще правду или обратное. — Ага, именно что так, — хмыкает, выражая скепсис, и ткань под пальцами тлеет, становясь хрупкой. Эрик на подобное слишком облегчённо выдыхает — с каких вообще пор решил носить мало того что кожаные, так ещё и обтягивающие штаны, сам не понял, просто они смотрели классно, особенно с голым торсом, в таких в саду очень удобно. Но вот когда кровь приливает не туда — это просто адски неприятно. Чувствуя лёгкий ветерок из окна голой кожей ног и задницы, Эрик закрывает лицо руками, смущаясь. Ему не хватает смелости смотреть на господина, разглядывающего его не выражающими ничего чёрными глазами. Это стыдно, это давит на голову чуть не до слёз, потому что хочется исчезнуть. — Не смотрите на меня… Слова похожи на невразумительное мяуканье, некстати вновь вспоминаются правила и Эрик распахивает глаза, понимая, что это значит в обратном. Открывает рот, но господин опережает: — Никогда такого не делал, но чем я хуже других? И опускается слишком близко, Эрик пугается, а когда губы хозяина обхватывают головку — несдержанно ахает. Мышцы в ногах отзываются мелкими судорогами, дёргаются сами по себе, когда тот лижет языком блестящую кожицу, всасывает, медленно беря глубже. — Не скажешь, что это страшно неприятно? — спрашивает, на секунду оторвавшись, но всё равно так близко, что губами касается при произношении. — Так нельзя! — А как можно? На это он ответа не придумывает, к тому же, слишком много чувствует, чтобы на что-то отвлечься. Это действительно очень приятно, слишком хорошо, настолько, что хочется выть и драть когтями стену. — Не сдерживайся, — просит хозяин, и Эрик не может ослушаться — мычит, встремляя когти в матрас, едва дышит, потому что пусть тот делает подобное впервые, а для него, не испытывающего такого ещё никогда, всё слишком невыносимо. — Выглядишь так, будто сейчас умрёшь, — говорит, отстраняясь. Эрик дышит загнанно и медленно расслабляет руки, открывает зажмуренные глаза и наблюдает за тем, как хозяин облизывается, прежде чем снять с себя рубашку. На его лице лёгкое довольство и хочется верить, что настоящее, а не часть маски. Хочется верить, что всё это… по-настоящему. — Мне не надо прекращать, так ты перестаёшь думать, да? Эрик открывает рот, но сказать неожиданно нечего. Хозяин же тянет своё «м-м-м?», и слова появляются. Точнее не слова, а первое искреннее желание прижаться к его губам. Попросить язык не поворачивается, но вновь вспоминаются правила игры и просьба слетает раньше, чем осознанно решается: — Не целуйте меня. Хозяин улыбается слишком счастливо, чтобы продолжать думать о фальши. И он всё ещё очень тяжёлый, когда ложится сверху и сминает его губы, толкается между ними языком, но это приятная тяжесть, такая, какую хочется выдерживать. — Почему мне не будет больно? — спрашивает, когда переворачивается по просьбе хозяина и держится на четвереньках. — Потому что я постараюсь, — звучит как-то философски, этак отстранённо, словно не он через мгновение склоняется и мокро целует ягодицу. За секунду до того, как задрать хвост и коснуться ануса кончиком языка. Эрик больше не выдирается и не краснеет — наверное, крови для щёк уже не хватает. Вместо этого шумно втягивает воздух и просит: — Никогда так больше не делайте. Уже и непонятно всерьёз ли, или всё ещё помня о правилах словестной игры, но господин угукает, проникая языком глубже. И вообще-то думает, что можно ведь и более длинный отрастить, не трудно же, но, наверное, тогда напугает. Взгляд Эрика, обращённый назад, и без того убитый, но его член стоит так, что можно позавидовать. Это обнадёживает, позволяя перестать бояться неприятия, сосредоточиться на важном деле. Говоря, что никогда такого не делал, не врёт — с этой частью знаком исключительно теоретически. Получается, как кажется самому, немного неловко, но всё же лучше, чем никак. Языка не хватает, язык — просто старт, дальше пальцы, что движутся по вязкой слюне очень просто, но недолго. Массажное масло, конечно, само по себе тоже не очень хорошая смазка, но хочется думать, что дальше помогут собственные выделения. К тому же, Эрик вздыхает и мелко копошится, мычит в подушку, явно сигнализируя, что ему хорошо. — А ты можешь хвостом не дёргать? Мне кажется, что он сейчас сломается. Будешь бесхвостым котом… — Простите, — муркает, заглушая голос подушкой, и пару секунд даже выполняет просьбу, пока не теряет контроль снова, прижимает уши к голове, тихонько поскуливая. Проводит параллель между снами, осознавая, что реальность всё же намного лучше, но потом придётся долго пытаться себя убедить, что это и правда не сон. И та самая точка, приятная точка, точно не должна быть у мужчин… А господин так приятно двигает пальцами, меняет их на язык, а потом снова пальцы, что уже хочется прекратить эту пытку. И господин, получив в очередной раз по лбу хвостом, тоже решает, что можно продвигаться дальше. Неожиданно перевёрнутый Эрик мигом краснеет, смущаясь своей несдержанности — из члена уже текла смазка, да и тот самый контраст тёмной и светлой кожи завораживает не хуже, чем во снах. — Обними-ка меня, — просит хозяин, пристраиваясь между разведёнными ногами и держа его бёдра приподнятыми, а Эрик не понимает, как должен это сделать в такой позиции. А когда внутрь толкается крупная головка, ахает, смыкая ноги на его пояснице. Правда не чтобы держаться, а чтобы как-то замедлить, дать себе время привыкнуть и принять, только вот хозяин медлить не желает — останавливается только когда оказывается весь внутри, да и то только чтобы лечь сверху и поцеловать. И не отрываясь от его губ, начинает медленно и неглубоко двигаться, туда-обратно, подыскивая правильный угол. Эрик болезненно мявкает, когда господин прижимает коленом хвост к матрасу, тяжело дышит, пытаясь подстроиться под темп толчков, пытаясь поддаваться, и вскоре перестаёт замечать лёгкий дискомфорт, забывает о заморочках, которыми забивал голову целый год, полностью отдавшись удовольствию, полностью отдавшись своему господину, обнимает и, кажется, иногда даже впивается ногтями ему в кожу. В этот отрезок времени — от первой конвульсии, рождённой прострелившим удовольствием, до самого оргазма, даже не вспоминает о сестре и том, что у неё больше прав быть на этом месте. Просто стонет в ухо хозяину, обнимает его руками и ногами, с силой сжимает, иногда прогибаясь назад, совершенно не переживает из-за мышц и «недостаточной мягкости», потому что в эту секунду, в это мгновение всё очень приятно и до шипения хочется кусаться, а господин принадлежит целиком и полностью ему. Перевитый венами член чувствуется внутри очень остро, а собственный уже так течёт, что живот господина, по которому елозит головкой, весь скользкий и липкий. Они не меняют положения долго, наверное, потому что господин боится выгнуть хвост, хвост вообще очень мешает, но он ничего по этому поводу не говорит, а Эрику просто не хватает самообладания контролировать лишнюю конечность. И неожиданно господин выскальзывает, прекращая движение, ловит его, обкручивает вокруг запястья, придерживая кончик пальцами, а у самого Эрика уточняет: — Насколько гнётся у основания? Тот некоторое время моргает, пытаясь вернуть себе способность мыслить, и тогда господин продолжает: — Постоянно лупит меня по боку. Прямо как ты ногой, когда спишь. — Господин! — выкрикивает возмущённо, а тот смеётся не зло и выглядит в этот момент таким прекрасным, что Эрик снова смущается. — Есть идеи? Ещё больше краснеет, но негромко выдавливает то, что хотелось бы попробовать с того первого сна: — Сбоку сзади. — Попробуем. Хвост господин прижимает к ноге, приподымая её для более глубокого проникновения, и сбоку он почти не мешает и, что самое главное, не перегибается до боли. Контраст цвета кожи завораживает, движущийся внутри член приносит удовольствие, и нет больше тех глупых мыслей, что посещали в первом сне — Эрик постанывает, прогибаясь в пояснице, подставляет зад и кусает губы, чтобы хоть иногда мычать, а не стонать, и совсем не считает себя продажной кошкой, совсем не беспокоится, что берут его, а не он. Наверное, потому что привык, прижился с этим, принял такое положение вещей и перестал сопротивляться. Когда пропадает сопротивление, проще видеть плюсы положения. И в отличие от сна — здесь всё заканчивается диким удовольствием, словно скручивающим всё внутри, выдавливающим сухие, полупридушенные вопли, а сперма брызжет куда-то на пол, кажется, что очень далеко. Внутри разливается жидкий лёд, такой, что мурашки по коже, и телу резко становится холодно, а голову посещает дикая мысль — хочется медовых сот. — А Эрика потеряла сознание, — извещает его господин, целуя в макушку, прежде чем отстраниться. Эрик садится, как штык, но на ноги подыматься не спешит, почему-то предчувствуя какую-то проблему. И так как не торопится, то и уточняет: — Из-за чего? — Наверное, из-за меня. Не уверен. — А раньше такое бывало? — Раньше от моей спермы умирали. — О… — Эрик приподнялся и сел обратно, почувствовав странное… липкое и влажное. — Но почему? — Не уверен, но с вами ничего такого не случится, вы ко мне привыкли. Эрик хмыкнул, краснея от догадок того, что там такое… липкое и влажное. — Хочешь сот? — Да… — Перенести тебя в ванну? — Буду благодарен… — Пойду, соты найду… Или помочь? Эрик запер дверь не отвечая, сполз на пол и когда ягодиц коснулся холодный кафель — застонал от облегчения. — Жив? — поинтересовались из-за двери. — Жив, — подтвердил, ещё и кивнув. — Уверен? — Господин!