Нефриты

Это утро было совершенно иным. Нет, по большому счету, оно было обыкновенным, с подъемом по расписанию, с утренней тренировкой и завтраком, с занятиями и, снова, тренировкой. Вот только теперь послеобеденное время у них с братом оказалось сиротливо-свободным. В этот день раньше они посещали матушку.  Поняв, отчего так тянет в груди, Хуань тут же обратил свое внимание на брата, еще слишком маленького, чтобы так просто справиться с горем. Впрочем, кажется, Чжань справлялся с этим самым горем куда лучше него, не проронив ни слезинки с того самого дня. За это стоило уважать. Но Хуаню казалось, что волнами накатывает беда, скрытая в молчаливом упорстве младшего, в его хмуром виде и сжатых зубах, будто струна гуциня натянулась так, что вот-вот лопнет, и ничего уже нельзя будет исправить. После обеда Лань Хуань решительно поманил брата за собой, решив, что они вместе проведут этот день там, где привыкли его проводить. В конце концов, это было их свободное время и дядя ведь отпустил их погулять. С тех пор, как их перестали водить к матери, Лань Чжань упрямо продолжал ходить в её дом один. Он как ни в чем не бывало выполнял все необходимые утренние процедуры, и, сохраняя на лице обычное выражение, уверенно отправлялся на знакомый порог. Садился в подобающую позу на коленях на входе и ждал. Никто не знал — чего. Обычно его забирал Линь Вэй, иногда — дядя Цижень, иногда отправляли брата Хуаня.  Все они раз за разом объясняли маленькому нефриту, что ходить к опустевшему дому не стоит, но тот упрямо молчал, послушно идя рядом, и через месяц всё повторялось. В остальном Лань Чжань вел себя, как обычно, никто со стороны не сказал бы по этому спокойному, не по детски сдержанному мальчику, что у него сравнительно недавно умерла горячо любимая мама, — впрочем, этого нельзя было сказать по Лань Чжаню даже в тот первый день, когда ему сообщили скорбную новость.  Сейчас Лань Чжань уже готов был привычно направиться к двери, когда увидел, что старший брат зовет его. Младший нефрит на секунду замешкался, но всё же подошел к Лань Хуаню и вопросительно на него посмотрел. — Пойдем? — Сичэнь подал брату руку, явно не собираясь подробно объяснять куда и почему он его ведет. На самом деле, он хотел бы, но просто не мог. Не знал, как именно сказать, какие мысли и чувства выразить, чтобы было правильно. Сам он, пусть и был старше Ванцзи, после смерти матери плакал. И даже дядя не смог ему в этом помешать. Даже правила. Его, впрочем, почти и не наказали. На самом деле, поначалу он даже немного сердился на младшего за то, как сухи его глаза. Словно и вовсе тот не испытывал горя. Но, после первого же дня, когда Ванцзи нашли у пустого дома на коленях, Хуань понял простую вещь — брат его страдает куда больше еще и потому, что не может это выпустить. И раз за разом Чжаня возвращали от пустующего дома, кажется, дядя даже ругался в последний раз.  — Сегодня я пойду с тобой. Туда. Ты не против? — Тихо добавил он после паузы. Лань Чжань, казалось, немного опешил. Впрочем, на его лице это никак не отразилось, просто он смотрел на брата чуть дольше необходимого, прежде чем молча кивнуть. После чего младший нефрит бросил взгляд на дверь, оставляя право старшему идти первым. Сичэнь этим правом воспользовался, но, перед тем, потянулся и сам взял брата за руку. Раз уж тот так старательно не заметил его предложения. Поймав ладонь Лань Чжаня, он потянул того за собой, спеша не попасться на глаза никому из заинтересованных старших. Нет, он не бежал и не суетился, но позволил себе максимально возможную в рамках правил скорость. Лань Чжань моргнул, но руки не отнял. Осторожно обернул пальцы брата своими, так, чтобы тот мог прервать прикосновение в любой момент, и последовал за ним, не сказав ни слова за то время, что им понадобилось, чтобы быстро миновать расстояние между их комнатой и домом, затерянном в укромном уголке Облачных Глубин. Только подстраивался под шаги брата, стараясь не отставать и не споткнуться. Уже на полпути первый нефрит вдруг осознал, что у брата его ноги явно короче и поспевать за старшим ему сложно. Сбавив скорость, он посмотрел на Лань Чжаня и чуть крепче сжал его пальцы в своих, по-своему, как умел, выражая тепло и заботу. На подходе к домику, сиротливо притихшему в окружении деревьев, Лань Хуань совсем сбавил шаг и, кажется, даже дыхание задержал. У порога он остановился и посмотрел на брата. Младший нефрит остановился вслед за братом. Осторожно вытащил пальцы из его руки и медленно подошел к двери. Аккуратно расправил полы ханьфу, садясь на колени, выпрямил спину и сложил руки в благопристойной позе. Его лицо, застывшее сильнее обычного, ничего не выражало, а взгляд не отрывался от раздвижных дверей.  Раньше за ними ждала мама, её объятия, её смех, сказки. Солнечный свет обычно пробивался через открытые ставни, весной за окнами цвела магнолия, заполняя пространство цзинши своим ароматом. Хуань постоял, рассматривая спину брата, его напряженный, застывший вид. А через пару минут опустился на колени рядом. Некоторое время он молчал, прислушиваясь к тишине в опустевшем доме и не тревожа Лань Чжаня.  — Давай принесем сюда вазу и поставим лотосы? — Наконец, тихо предложил он. — Откуда принесем? — так же тихо спросил Лань Чжань, наконец, отвлекаясь от созерцания дверей, которые больше некому было открыть. — Я могу принести из города у подножия. Когда в следующий раз отправлюсь туда с поручением. И вазу, и цветы. Хочешь? — первый нефрит смотрел на дверь, не беспокоя брата слишком навязчивыми взглядами. — Как думаешь, ее вышивка… Она осталась в доме? — Я… я не знаю, — Лань Чжань, обычно собранный и серьезный, сейчас растерялся. Он сразу же вспомнил, как мама вышивала шелком по шелку, но всегда откладывала вышивку в сторону, чтобы взять его на руки, посадить к себе на колени. Брат Хуань садился рядом, и мама ласково проводила рукой по его блестящим волосам, уже собранным в подобающую прическу. — Чжань тоже хочет принести лотосы, — сказал он, наконец. — Дядя Цижэнь сказал, мама однажды перестанет на нас смотреть… Увидит ли она, как её сыновья тоскуют по ней. Может, если увидит, то будет смотреть на них дольше? Порадуют ли её лотосы, которые оставляют, молясь. — Хорошо, если ты хочешь, мы сходим вместе. — Кивнул Лань Хуань. То, что брат говорил об этом, то, что он вообще шел на контакт, его заметно радовало. — Я попрошу дядю о вышивке. Думаю, он не будет возражать. Ее же можно повесить на стену, как картину. Красота полезна для созерцания. Дядя сам говорил это. Тогда, думаю, мы сможем смотреть на нее так же, как она на нас. Это же вышито ее руками, значит, в вышивке есть память о её душе. Ванцзи кивнул, снова возвращая взгляд к дверям. Правда ли, что всё, оставшееся от дней, полных света, это вышивка, да возможность принести лотосы. И опустевший дом, — сейчас маленький нефрит очень ясно почувствовал, что дом пуст. Его пальцы сжали светлую ткань ханьфу.  — Дядя Цижэнь велел не плакать и усерднее тренироваться, — зачем-то сообщил он брату, и его плечи вдруг дрогнули. Он так долго был хорошим и послушным, не позволяя никому увидеть своего горя, не умея выплеснуть его. И сейчас, когда брат так заботливо предлагал сходить вместе в город, рассуждал про мамину вышивку, которой они украсят комнату — что-то изменилось.  Лань Хуаню запрещали баловать младшего брата, полагалось вести себя сдержанно и достойно, не выказывая лишних эмоций. Первый нефрит вздохнул и коснулся ладонью макушки брата, погладил его по шелковистым волосам. — Помнишь, как она пела нам? Давай, я потренируюсь, как и велит дядя Цижень. А ты послушаешь. Кстати, музыка отлично скрывает остальные звуки. — Он достал из-за спины флейту, встал с коленей и, прикрыв глаза, заиграл одну из тех песен, что им пела мама. Мелодия разлилась в воздухе, пронзительная и хрустальная, похожая и непохожая на нежный голос их матери, певшей сыновьям старинные песни. Ванцзи подвинулся чуть ближе к брату, все так же не разжимая рук, сминающих белый шелк, и не выдержал. Под голос флейты, в котором слышалось мамино эхо, он, наконец, расплакался, выплескивая всё, что накопилось за эти месяцы. Слезы текли по его щекам, глаза покраснели, нос распух, и маленький нефрит выглядел далеко не совершенством, которым должен был быть наряду с братом. Он был слабаком, который не заслуживал ничего хорошего — понимая это, Лань Чжань зарыдал ещё сильнее. Сичэнь бросать мелодию не стал, довел ее до конца и опустил флейту. Наверное, это было жестоко — вот так обмануть маленького ребенка и спровоцировать его. Но он уже просто не знал, как, иначе, заставить брата выплеснуть свое горе. Пару дней назад он даже слышал, как кто-то из старших говорил дяде Цижэню, что все это может плохо кончиться и что-то надо сделать. Чтобы все кончилось плохо, Хуань, конечно же, не хотел. В меру своих собственных чувств он и попытался. В конце концов, ему самому страшно хотелось плакать, когда он играл эту песню. Тихо присев рядом и положив флейту на крыльцо, он помялся, решаясь и осторожно положил ладонь на макушку Ванцзи, погладил его молча и потянул за плечо к себе. Лань Чжаню было целых шесть лет, уже осознанный возраст для того, чтобы идти по пути самосовершенствования, — и в то же время всего шесть, для ребенка, потерявшего маму, пусть он и видел её крайне редко. Он, всхлипывая, прижался к брату, цепляясь за его ученическое ханьфу, позволяя обнимать и гладить себя, утешая.  — Лань Чжань…извиняется…- выдавил второй нефрит между приступами рыданий, и попытался вспомнить правильную дыхательную технику, но всё смешалось, и он снова захлебнулся слезами. — Ничего. Я читал в одной из книг, слезы очищают душу, открывая ее для самосовершенствования, смывают плохие эмоции, мешающие развиваться. Иногда они необходимы, чтобы продолжить свой путь, а не топтаться в тупике, — тихо вздохнул Лань Хуань. Это он, и правда, прочёл в одном из трудов. Правда, только как философские рассуждения одного из предков. Но ведь писал старейшина, а значит это имело смысл наравне с правилами. Он и сам, тронутый горем брата, не заметил, как по щекам потекли слезы, все продолжал гладить младшего по волосам, утешая, обнял его за плечи, позволяя прижаться и выплакаться. Наконец, слезы иссякли. Устыдившийся Лань Чжань постарался незаметно вытереть лицо краем рукава и отстранился от брата, подавив в себе желание остаться вот так на подольше. Дядя Цижэнь говорил, что поступки видно даже тем, кто смотрит на них из мира духов, и именно поступками необходимо руководствоваться. Делай, что должно, и не позволяй себе лишнего. Держи себя в узде.  Брат Хуань проявил крайнюю доброту, и действительно стало легче, как будто узел где-то внутри, который затягивался все туже и туже, наконец-то развязался.  Лань Чжань поправил, по мере сил, растрепавшиеся волосы, сел напротив брата на деревянном помосте и поклонился, прижимая ладони к полу, а лоб к ладоням.  — Чжань благодарит брата за заботу, — сказал он, поднимая голову. На его обычно бесстрастном лице, сейчас исполосованном следами слез и пыли, действительно читались благодарность пополам с восхищением. Старший брат был его героем. Лань Хуань украдкой, пока брат кланялся, стёр собственные слезы. Дождался, пока тот выпрямится и заправил выбившуюся у младшего прядь волос. А потом вытащил из-за пояса платок, поймал Чжаня за подбородок и принялся аккуратно вытирать его лицо. Меньше всего ему хотелось, чтобы дядя увидел брата вот таким, встрепанным и заплаканным, с пыльными дорожками на бледных щеках. — Когда брату нужно, он может всегда прийти к Хуаню. Моя музыка и мое внимание будут его в любое время.