Семейное положение

Чон Чонгук не слыл болезненно отзывчивым человеком и уж точно не страдал альтруистскими наклонностями. Всего в нём было помаленьку. Нужна помощь? Молча, но без особого желания подсобит. Нужен совет? Многозначительно помолчит и всё же через силу что-то да выдавит из себя. Это всё, на что его хватало. Даже на жалость нельзя надавить. Всё суровому, неразговорчивому капитану до лампочки. Он сам себе иногда каким-то нелюдимым, чересчур чёрствым казался, и, если выловить его в таком состоянии и о чём-то попросить, он не откажет. И его суетливая сестра сегодняшним утром попала точно в яблочко. Если бы не совесть, внезапно решившая вывернуть его чёрствую шкуру наизнанку, пришлось бы женщине в срочном порядке искать детям няньку, ибо заставить угрюмого младшего брата с весьма радикальными методами воспитания возиться с шестнадцатилетним аутсайдером и полугодовалой малышкой в собственный выходной сродни чуду, гипнозу или отчаянному шантажу. Чонгук предполагает, что все перечисленные способы имеют место быть, но применены они исключительно его изощрённым сознанием, гипертрофированной ответственностью и гребаной совестливостью. Собственное поведение в то пасмурное воскресенье поразило его не слабо. Его лишили дефицитного сна, оторвали от утреннего секса, когда заспанная Джису, раздразнённая его пальцами и языком на тёплой спросонья груди, почти ему дала, у него отобрали целый свободный день, который бы он потратил на редкое совместное времяпрепровождение с женой, и при этом он умудрился никого не разорвать на части! Просто всё покатилось в задницу, когда ему чуть не вынесли дверь, и Чон, едва успев шорты натянуть, вынужден был десять минут терпеть нытьё сестры. — Ну тебе сложно, что ли?! Просто присмотри за ними пару часов, Чонгук-а! Кому я ещё могу их доверить, если не тебе? Мужчина устало помял переносицу, растрепал взлохмаченные после сна волосы, едва не вырвав приличный клок, и посмотрел на родственницу с таким откровенным скепсисом и прикипевшим намертво к мимическим мышцам безразличием, что аж всыпать неуступчивому засранцу захотелось. — Посмотри на меня. Я разве похож на сиделку для спиногрызов? Женщина упрямо завертела головой с совершеннейшим беспорядком на ней и, схватив брата за руку, вытаращилась на него невозможно просящими, влажными глазами. Они и без того нехило на него давили, а бледное, острое лицо и тёмные круги под глазами от бессонницы и переживаний откровенно его втаптывали в собственную паскудную вредность. Чонгук почувствовал себя самым дерьмовым братом на свете, и его смуглые скулы и уши отчаянно стыдливо покраснели. — Не волнуйся, с Ли не будет никаких проблем! Бомгю сам всё сделает, он справится. И Джису поможет! Она часто с ней сидела. Ну? Чонгук молча покивал, соглашаясь. Он сдался без особого сопротивления, только бы она так укоряюще на него не смотрела. Да, ему стало стыдно. Совсем немного. — Спасибо! Сестра повисла на его шее, едва не свернув её, и бросилась к машине. Даже не заглушила мотор, дурёха. Знала, что ли, что брат не откажет? Наверняка. Она вытащила из багажника увесистую сумку с вещами детей и всучила её в руки поперевшегося за ней Чонгука. Его веко нервно дёрнулось, и, прикинув примерно вес поклажи, он неуверенно посмотрел на мельтешащую родственницу. — Многовато вещей для нескольких часов, не находишь? — Там только самое необходимое, — выдохнула женщина, по пояс сунувшись в свой крохотный автомобиль. Она отклячила худющую задницу и быстро отстёгивала от детского сидения девочку. — Бомгю, что ты расселся? Вылезай скорее! Тощий, хмурый подросток послушно покинул салон Жука и, громко хлопнув дверью, зябко передёрнул по-юношески острыми плечами. Он пожал руку Чонгуку, робко пролепетав приветствие, и взял младшую сестру на руки. Малышка несильно шлёпнула брата крошечной ладошкой по губам, ухмыльнулась беззубым ртом и капризно задрала голову, когда Бомгю попытался натянуть на неё капюшон курточки. Ее больше интересовали выбеленные волосы брата, завивавшиеся от утренней сырости концами, и она не оставляла неуклюжих, но по-детски настойчивых попыток за них потянуть. Непоседа. У капитана с такими разговор короткий, но ребёнка же не заставишь навернуть пару десятков кругов по полигону, пока ноги не подкосятся. — Я заберу их завтра в обед! — сестра расцеловала детей в щёки и проворно юркнула на водительское место, так что, когда Чон переварил её слова, машина уже тронулась. — Подожди! Ты же сказала, что заедешь за ними вечером! Она что-то ему прокричала, но Чонгук не расслышал за стрёкотом шин по гальке. Только смог из выхлопной трубы глотнул и раздражённо щёлкнул языком по зубам. И в этом красноречивом действии проявилось всё его негодование и смирение. — Твоя мать опять это сделала: развела меня, как мальчишку, — хмуро, но не меняясь в лице высказался мужчина, и пацан, отчаянно пытающийся спасти свой скальп от цепких ручек Ли, вяло кивнул. — Пошли скорее. Сегодня прохладно. Чон подхватил тяжеленную спортивную сумку, поманил молчаливого племянника за собой и поплёлся в дом. На пороге вертелась Джису, уже одетая, умиротворённая и неестественно флегматичная. Уж больно спокойная для женщины, которую разогрели спросонья и тут же бросили, горячую, возбуждённую и неудовлетворённую. За такой проступок Су мстит жёстко и весьма изощренно. И ей глубоко плевать кто виноват. Без секса остаётся только он, а его у них и так недели две не было из-за усталости и занятости Джису и её придурошного брата-паразита, решившего, кажется, поселиться у них и окончательно затрахать Чону мозг и нервы. Но на её светлом, улыбчивом лице он не может уловить ни следа раздражения и обещания расправы. Возможно, потому, что рядом малышня, которой рановато смотреть на беснующуюся тётку с ее изощрёнными методами грязной экзекуции. — Ли, не рви брату волосы! — Джису взяла девочку на руки, и измученный подросток, едва не вывернувший шею на сто восемьдесят градусов, чтобы сестра не выдрала ему приличный бесцветный клок на темени, улизнул в гостиную, успев смущённо поздороваться с тётей и неловко покраснеть до кончиков ушей, когда та обняла его долговязую фигуру. — У пацана совершенно нездоровая реакция на женщин, — заметил Чонгук, провожая спину мальчишки долгим, задумчивым взглядом. — Глупости! — простодушно одёрнула его девушка и строго, непререкаемо пожурила племянницу, когда та попыталась дорваться и до её волос. Ли стушевалась под её напором, капризно и плаксиво подёргала нижней губой, норовя разреветься и взять этим взрослых на слабо. Такой подлый трюк действовал на папу и иногда даже на Бомгю, но серьёзную тётку заплаканное личико ребёнка не пробрало совсем. Су утёрла две-три крошечные слезинки с полных, детских щёк, ласково, но не менее требовательно попросила не хныкать, и обиженная девочка прижалась влажным лицом к её тёплой груди. — Не наговаривай на него. Он такой скромный, тихий ребёнок. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, да ещё и нудно аргументировать свою точку зрения, но слетевшая с петель входная дверь и нестерпимо громкий, лающий кашель грубо заткнули его. Мужчина медленно прикрыл веки, поджал тонкие, нервно дёрнувшиеся губы и благоразумно удержался от того, чтобы несчастной дверью не снести курчавую голову бессовестного Ушлёпка. — Этот "скромный, тихий ребёнок" наверняка любит дрочить на девочек постарше, — Тэхён ввалился в прихожую, весь потный, взъерошенный и мокрый от сырой мороси. Его грубые, тяжёлые ботинки, плотно облепившие щиколотки, были перемазаны грязью; старые, выцветшие брюки лоснились от жирных следов масла и мазута. Ким стёр с висков и лба испарину, набитым движением очаровательного ублюдка загрёб пятернёй тёмные кудри и тощей, смуглой рукой неаккуратно притянул голову сестры к своей груди, нарочно вжав её нос в свою вонючую, влажную футболку. — Спрячь бельишко, Су, а то мелкий извращенец может устроить охоту за твоими трусишками с Пикачу. Джису вертелась в цепких руках брата, с трудом удерживая в объятиях притихшую девочку, и беспомощно мычала, отказываясь дышать специфическим ароматом мужского тела, масла для его двухколёсного чудища, мелкого дождя и почти выветрившегося дезодоранта. Если бы не резкие запахи и чудовищная брезгливость человека, привыкшего со студенческих лет дезинфицировать всё в радиусе нескольких метров, она непременно бы вцепилась в бицепс брата зубами до крови, чтобы не смел трогать её грязными ручищами. Тэхён знал о её болезненной чувствительности, поэтому до сих пор так бесстрашно тискал младшую сестру, не боясь увечий. Он отделался только ударом её хилого, острого кулачка по рёбрам. Совсем слабо; будто котёнок лапкой шлёпнул. — Не больно, дохлячка! — Тэхён довольно гоготал, ерошил гладкие волосы на макушке девушки и лохматил свою чёлку, сбрызгивая на её разъярённое, краснеющее лицо дождевые капли. Чонгук смирно стоял в сторонке, апатично рассматривая копошащихся придурков, и решительно не хотел вмешиваться. Решился только ворчащую племянницу у жены забрать, да не успел: Су ухитрилась ущипнуть бок брата до смачного синяка, вырвалась и зарядила ему крепкую оплеуху, затыкая его жалобный скулёж. — Тебя забыли спросить! — отдуваясь, рявкнула брюнетка и ещё раз замахнулась на бестолкового родственника. Он обидчиво отбил её маленькую, тяжёлую ладошку, бережно потёр красное ухо и затылок и необдуманно, но оттого совершенно очаровательно, по-ребячески сердито поджал нижнюю губу. Чонгук готов был поклясться, что если бы Ушлёпку было около десяти, он бы непременно расплакался. Но ему было тридцать два, и он абсолютно точно гримасничал, раздражая сестру сильнее. — Я тоже когда-то был скромным, милым мальчиком, пока к нам в школу не пришла молодая математичка с охуенной задницей, — будучи отходчивым и болтливым, Тэхён чересчур быстро забыл обидную затрещину и к огромному разочарованию Чонгука снова открыл рот. — Она носила строгую юбку-карандаш, рубашку под горло и странную хрень из волос на голове, а я всё равно подыхал от спермотоксикоза. Ах, будто только вчера это очаровательное, краснеющее создание лишило меня невинности... ртом, — звонкий шлепок по чужому хребту заставил даже невозмутимого капитана вздрогнуть от неожиданности, а беднягу, которому сегодняшним утром щедро рассыпали тумаки, рассержено и угрожающе рявкнуть: — Блять, больно же, дура! Я тебе сам уши надеру! — Не смей проводить Бомгю уроки полового воспитания, ясно! — Су грозила пальцем и шипела, как кошка, которой хвост отдавили, а со стороны это выглядело так забавно: девушка брату макушкой едва до подбородка дотягивала и при этом отчитывала эту бестолочь не хуже, чем мать родная. — И свои матюки при детях запихни обратно в глотку! Тэхён фыркнул сестре прямо в лицо и зарядил ей по лбу увесистый, колючий щелбан. Брюнетка задохнулась от возмущения, но брата в этот раз достать не сумела: он увернулся от её хлёстких, по-женски запальчивых ударов и отскочил к Чонгуку, прилипнув к его плечу. — Больно надо мне с сопляками возиться! Ой, а это кто? — он будто действительно только сейчас заметил ребёнка на руках сестры и, рассматривая малышку, расплылся в улыбке. Щёки у него покраснели, уголки прищуренных глаз расчертила сеточка морщин и длинные, разрисованные пальцы нетерпеливо перебрали подол футболки, норовя потянуться к девочке. Этот глупый, большой ребёнок обожал возиться с детьми. Чонгук предполагал, что Ушлёпок просто по развитию и складу ума недалеко от них ушёл, поэтому им вместе было весело ловить лягушек в пруду, гонять мяч на поле и выслеживать в парке белок. — Детка, иди к доброму дядюшке, давай! Вот эта стрёмная тётка жрёт таких малышей, как ты. А я хороший, я не обижу! Тэхён протянул к Ли руки, поманил её к себе, не прекращая скалиться, а у девочки вдруг задрожала нижняя губа, скуксилось красное личико и она жалобно захныкала, отворачиваясь от Кима. — Придурок, не пугай её! — Су напрасно пыталась унять отчаянный детский вой, а её брат смущённо пялился на ребёнка, и почему-то у него страшно краснели уши. Наверное, слова о жрущей деток тёте были лишними. На пронзительные вопли Ли в прихожую выскочил Бомгю, пролепетал извинения за доставленные неудобства и забрал у Джису тянущуюся к нему сестру. Малышка обхватила пухлыми ручонками шею брата, поскулила ещё немножко, размазала сопли и слюни по вороту его толстовки и успокоилась. От бурной истерики остались только икота и мокрое лицо, которым она прижималась к груди подростка. — Извините, с ней такое часто бывает, — Бомгю поклонился и нерешительно посмотрел на взрослых исподлобья. — Она просто капризничает, когда меня рядом долго нет. — Ну вот, а я подумал, что с женщинами разучился общаться! — пробормотал под нос Тэхён и подмигнул Ли, которая в объятиях брата хихикала над гримасами Кима. Его смазливая, до тошноты правильная физиономия как-то по-особенному нервировала Чонгука сегодняшним утром, и он поспешил свалить из прихожей, прежде чем швырнёт в лицо раздражающего полудурка ботинком. Из-за его любопытного носа, колючих глазищ и чуткого слуха Су не даёт ему четырнадцать дней. Две сраные недели аскетичного существования, блядского стояка и напряжённого неудовлетворения при живой женщине под боком каждую ночь. Он готов прострелить Ушлёпку башку или свои руки запачкать и удушить его, готов вышвырнуть гада из дома на часок-другой и по-человечески потрахаться да хоть в своей же прихожей, потому что это его, мать вашу, дом, его жена и его чёртова супружеская обязанность. И, кажется, он очень зря представил секс сейчас, когда его раздразнённое желание ещё не остыло и пальцы до сих пор чувствовали чужую теплоту и влагу. Кровь хлынула в конкретное место, и даже ноги от терпкой истомы ослабели. Нужно поотжиматься. Или сунуться под холодный душ. Хотя бы поколотить курчавого мудилу, вырубить, стерилизовать, чтобы сам никому присунуть не мог... Стоп, дети в доме. Дети, блять, в доме, и теперь ни потрахаешься, ни посабачишься, ни кастрируешь никого! А, нет, поправочка: его источившиеся нервы и железное терпение хорошенько так натянули, поимели, обосрали и швырнули обратно, и никого уж точно не стеснялись. — Э, Чистоплюй! — гаркнул Тэхён, и красный до корней волос пацан, прижатый вместе с сестрой к стенке исковерканной версией Мэри Поппинс без зонтика и с забитыми рукавами, вздрогнул от низкого баса и бочком пополз прочь. — Ты чего так покраснел? Ой, у тебя венка на виске вздулась. Блять, полегче, а то твоя пустая башка лопнет от давления. Ты же не так стар для гипертонии, чувак! — Пошёл на х... — вполголоса процедил Чонгук, но даже договорить не успел. — Джису, он сказал нехорошее слово при мальках! — рявкнул Ким, выпучив глаза в притворном удивлении и укоризненно покачивая головой. — Отшлёпай его! Хотя нет, не надо, а то мне стошнит... Из кухни донеслись ворчания и громыхание посуды, и Джису, не уступая брату в силе голосовых связок, крикнула в ответ: — Заткнитесь, иначе оба пойдёте в то самое место раком! Чонгук беззвучно, одними губами послал-таки родственника, а Тэхён с ухмылкой ответил, заведя правую руку за согнутую в локте левую и выставив средний палец. На этом их пожелания доброго утра закончились. Чон слинял из прихожей, услышав краем уха, как хлопнула входная дверь, и машинально попёрся на кухню. И снова сглупил, потому что там была Джису, а у него в штанах было так же неспокойно, как и в голове. Он посмотрел на её маленькое, розовое ушко, всё исколотое серёжками, посмотрел на тонкую шею и выпирающий позвонок, спустился ниже и разочарованно остановился где-то в области ягодиц, спрятанных домашними штанами и страшным, затасканным кардиганом. — Что ты подкрадываешься? — Су не оборачивалась, но взгляд супруга чувствовала, и он был совсем не там, где положено. — Лучше бы ты шаркал тапочками, честное слово! Твои профессиональные замашки пугают Тэхёна. — Тем лучше, — довольно бросил мужчина, хрустнул шеей и подошёл ближе. Чонгук встал у неё за спиной, прижался грудью к её лопаткам и заглянул через плечо. Джису сосредоточенно вливала тёплое молоко в бутылочку племянницы и, кажется, мало вникала в то, что Чон делал за ней и зачем теснил к кухонной тумбе. Она только дёрнула плечом, отмахиваясь от тёплого рта, приютившегося на её загривке. Растянутый, домашний кардиган, весь в катышках от старости, сполз ниже, на локоть, и Чонгук уставился в показавшуюся в вырезе майки ложбинку меж грудей. Если бы руки Джису не были заняты, Чон сунул бы ладонь в спортивный топ, сплющивший и без того маленький бюст, и сжал бы до её слабого писка, до тихого всхлипа. Мужчина ограничился только тем, что сцепил руки под девичьей грудью. — Су, я тебя хочу. Кончик его языка погладил ушную раковину девушки, подцепив крохотное серебряное колечко, и она вздрогнула от неожиданности и удивлённо обернулась, задев носом подбородок мужа. — Прямо сейчас? — Джису отложила полную бутылочку, завела одну руку назад и, тронув голову Чонгука, ласково потрепала его по затылку. — Да. Чон потянулся к её лицу: хотел поцеловать, хотел вылизать её тёплый рот и мягкий, податливый язык, потому что Джису дуреет от этого, течёт и ластится там, внизу, к его пальцам или паху. А она не даёт, не пускает и шутливо отворачивается, поэтому получается лишь чмокнуть её в челюсть. — Как? Чонгук не сразу слышит вопрос, а смысл доходит до него совсем туго. Между ног печёт, тяжелеет, тянет, и мужчина настойчиво начинает тереться об неё бёдрами. — Сзади, — бубнит в шею и ощутимо толкается тазом в её задницу, которой она нарочно к нему прижалась. Джису тихонько выдыхает, грубее цепляется пальцами за его волосы, и Чонгук предполагает, что это "да". Он нащупывает резинку её домашних штанов, сминает ткань в руках и хочет стащить, прихватив и бельё, хочет нагнуть, вжав лицом в столешницу, и засадить. В ней всегда нежно, тепло и мокро, всегда так тесно, что хоть скули от кайфа и глубже вколачивайся, чтобы стиснула, пережала всего до белых мушек перед глазами. Чон успевает только её трусики пальцами подцепить, когда его руку перехватывают и отводят в сторону. Джису разворачивается, поправляя сбившуюся одежду, и, вздёрнув бровь, насмешливо смотрит в его пьяные, блестящие глаза. — Никакого секса, пока дети в доме, — тихо, чтобы лишние уши не услышали, предупреждает Су и настойчиво отстраняет прилипший к ней мужской торс. Чонгук послушно отодвигается, но выпускать жену, кажется, не собирается. Он расставляет руки по сторонам от неё, упёршись ладонями в край столешницы, и склоняется над ней, такой мелкой, низкой, что можно в карман положить и унести. — И твой брат, — его непривычно большие глаза щурятся, и Джису почему-то именно сейчас это кажется невероятно сексуальным. Если ещё и губы кусать начнёт, то она ему врежет. А потом оседлает. Опыт секса в самых непригодных для этого местах у них имелся, и пока они не палились. — И мой брат, — подтверждает девушка и хлопает мужа по плечу, прося посторониться. Чон вроде бы убирает руку, даже выпрямляется, но, когда Су бочком хочет пролезть, он хватает её за щёки, стискивает так, что губы в трубочку вытягиваются, и целует. Его язык силой протискивается внутрь, скользит по ряду зубов и со смаком, с чувством лижет ей нёбо и внутренние стороны щёк. Слюна выступает в уголках рта, влажными становятся подбородки, и у Джису слабеют ноги. Мелкая дрожь подкашивает коленки, и между бёдер становится мокро и горячо. Она серьёзно боится, что Чонгук не посмотрит на гостей в доме и разложит её на столе. Он слишком настойчив сегодня, импульсивен и несдержан, а она хочет его из-за этой неприсущей ему ветрености и эмоциональности так сильно, что кровь вскипает и бьёт в голову, по вискам. Получать от сдержанного, флегматичного супруга такие яркие, редкие вспышки слишком приятно, чтобы игнорировать их. Су почти забыла о детях в гостиной и брате, который копался во дворе в своём Харлее. Она готова была сама ему в шорты лезть, уже практически ноги раздвинула, когда Ли захныкала и брат начал успокаивать разревевшуюся малышку. Джису с боем вырвалась, выдохнула и утёрла дрожащей рукой влажные губы. Чонгук облизал свои и нарочно уткнулся кончиком языка в щёку, натягивая ту и вглядываясь в раскрасневшуюся жену. Чёрт, как он хотел вдавить её в стену и вдалбливаться грубо, быстро, жадно, с синяками на ягодицах и бёдрах, с тихими вскриками и проглоченными стонами, с засосами на спине и плечах. Даже в яйцах заныло, и картинка перед глазами на миг помутнела. — Держите себя в руках, капитан! — голос Су дрожит, и Чонгук твёрдо уверен, что она совсем мокрая внизу. Он бы проверил и даже глазом не моргнул, если бы вздумала брыкаться. Поворчала бы, заругала и сама его пальцы в себя бы сунула, чтобы приласкал, чтобы хоть так поимел, если нельзя её на стол завалить и на член насаживать. — И в прямом, — девушка ехидно смотрит сначала ему в глаза, затем медленно переводит их на топорщащиеся в области паха шорты и тихо добавляет: — и в переносном смысле. — Дрочить предлагаешь? — Чонгук вообще не следит за ходом своих мыслей. Он смотрит на обрисовавшиеся чёткие контуры сжатых лифом полушарий и ложбинки между ними, когда жена подтягивает бретельски спортивного топа. У него зачесались ладони, и он сжал их в кулаки, хрустнув пальцами, чтобы не потянуться к ней, не задрать лифчик до горла и не смять чувствительную, тёплую мякоть. Чону как-то по-особенному нравится ее маленькая грудь; наверное, потому что она ладно и уютно умещается в его ладонях и на самую скудную ласку его грубых, сухих пальцев томно тяжелеет. — Хватит лапать свои сиськи, я тоже хочу. — Свои лапай, — Джису кутается в свой кардиган по самое горло, к огромному сожалению мужа. — У тебя грудак не хуже. И да, можешь добавить парочку мозолей на своих ладонях. Если совесть позволит при живой жене и детях рукоблудствовать. — Засранка! Су линяет в гостиную с невероятной прытью, и Чон успевает только шлёпнуть её по заднице. Если бы она хоть на пару секунд застопорилась, он бы поймал, выпорол и уж точно не стал бы царапать член огрубевшей, заскорузлой ладонью. Отодрал бы языкастую заразу так, что один день наверняка бы сидеть не смогла.

***

Тэхён всегда умел находить общий язык с детьми. У него не было никакого педагогического образования, но даже проблемные подростки становились шёлковыми, когда попадали к нему в руки. Он натаскался в этом нехитром деле, когда в одно время был волонтёром в детских приютах. Те мелкие спиногрызы до сих пор его помнят и бегают к нему, когда он в городе бывает. Тэ даже имел дело с такими забитыми интровертами, как племянник Чонгука. Про таких говорят "В тихом омуте черти водятся", и он сам не раз этих чертей за шкирняк ловил. В глаза они смотрят паиньками, говорят почти шёпотом, после каждого слова краснеют и всегда липнут то к стенам то к углам, уткнувшись в книгу. Если последить за ними хорошенько, то можно увидеть, что вместо книги они листают порно-мангу, в карманах у них топорщится пачка сигарет и они то и дело голодно и смущённо пялятся на короткие юбки одноклассниц. В это тяжкое время они либо втихаря от мамки дрочат в душе, либо лишаются невинности с несимпатичной, но милой соседкой по парте. Тэхен не уверен, что этот малёк с горящими, как сигнальные огни, щеками кому-то мог присунуть, не лишившись сознания, но точно знал, что сигаретками он балуется, поэтому, не оборачиваясь, крикнул: — Эй, пацан, закурить не найдётся? Бомгю вышел из-за угла с красными ушами и физиономией нашкодившего щенка. Он неуверенно подошёл ближе, спрятав руки в карманах толстовки и нервно сжав в кулаке полупустую пачку сигарет. — Нет, не курю, — просипел мальчишка и затравленно посмотрел на собеседника. Его красивое, смуглое лицо теряло природное выражение мягкости от острой, едкой ухмылки. Бомгю за полчаса еще ни разу не видел этого неформала без неё. Будто рот разучился по-другому улыбаться. Он его пугал, смущал откровенностью и внимательными, прозорливыми глазами и заставлял обращать на себя внимание. Смотри, мол, смотри и не смей отворачиваться. Будь он девчонкой — сгорел бы от стыда под воздействием его изящной, чисто кошачьей притягательности. — Либо сам вытащишь пачку из кармана, либо заставлю всё сожрать, — добродушно скалясь, предупредил Тэхён и взглянул на побледневшего подростка из-под тёмных кудрей. Так настойчиво, так требовательно, что бедняга стушевался, и его помертвевшее лицо пошло красными пятнами. Ким чутка сбавил обороты, улыбнулся мягче и поманил стеснительного мальчика рукой. Тот приблизился, протягивая мужчине сигареты, и, когда он их взял, сразу отдёрнул руку, не желая касаться его длинных пальцев. Не то чтобы ему противно было: ему неловко было. — Сдадите дяде? Бомгю уныло, с совершенно пресной детской физиономией смотрел, как Тэхён закуривает, морщась от недостаточной крепости. Он задумчиво разглядывал мальчишку из-за сгустков сизого дыма: слишком робкий, слишком неуверенный, слишком забитый. Пацану досталась совершенно очаровательная, нежная мордашка и влажные, щенячьи глаза. Наверняка и улыбка у него прелестная. Тэхён руку на отсечение даёт, что по этому глупому мальчику девки текут, а он и не замечает. — А ты думаешь, он сам не спалил? — Тэхён вопросительно приподнимает бровь и про себя усмехается, когда Бомгю неосознанно в точности повторяет за ним. Да, из смышленого паренька выйдет толк, если он попадёт к нему в руки. Правда, Джису ему эти руки потом хирургической пилой перерубит. — Этот сукин сын чует курево, как служебная овчарка — наркоту. Все мои заначки в унитаз спустил, гнида! А я всего лишь случайно швырнул его трусы на раскалённую печь. Лицо Бомгю вытянулось, и в его недоверчивом взгляде Тэхён на какое-то мгновение уловил желчный скепсис зятя. Ким даже плечами передёрнул, скидывая с себя неприятное ощущение. У них это, действительно, семейное. Тэ пару раз видел отца Чонгука, и его манера пристально и строго смотреть на собеседника была абсолютно идентична чонгуковой привычке одним взором сравнивать людей с дерьмом. Если у них с Джису когда-нибудь будут дети, то Тэхён в храм пойдет и помолиться, чтобы от папаши им не достались маньячьи глазища. — Случайно? — переспросил подросток, сомневаясь, что после порчи нижнего белья дядя оставил бессовестного вредителя с целыми руками и ногами. — Абсолютно. Тэхён отвернулся и стал усердно тереть фару мотоцикла чистой тряпкой. Это он ненавязчиво давал Бомгю понять, что он свободен и может валить. Он бы и рад, но всё равно мнётся рядом, восхищенно пялясь на железное чудище. Мальчишка так близко никогда не видел мотоциклы; только издалека на незаконных гонках разглядывал их, а прикоснуться к ним и мечтать не смел. — Офигеть! — вполголоса протянул Бомгю и спохватился, когда хозяин Харлея встал с корточек и обошёл его по кругу. Его проигнорировали, и юноша осмелился открыть рот ещё раз. — Это ваш? Тэхён стянул перчатки и встал рядом с Бомгю, придирчиво разглядывая начищенный, вылизанный мотоцикл. — Мой, — не без гордости кивнул мужчина. — Из штатов пригнал. — А у дяди он что делает? Тэхён, откровенно говоря, не ожидал подобной заинтересованности и активности стеснительного пацана. Он редко ошибался, но сегодня дал промашку, предположив, что подросток вообще языком пользоваться не умеет. Он же у него совсем без костей! — Три месяца тут пылился, пока я в Осаке штаны просиживал. Твой дядька-чистоплюй согласился за ним присмотреть и время от времени прогонять его по дороге, а то совсем бы в дерьмо ржавое превратился. Нравится? Ким покосился на мальца, нарочито небрежно кивнув на мотоцикл. У этого странного ребёнка и без того блестящие глаза засияли ещё ярче. Не будь рядом Кима, мальчишка бы тощими ручонками перелапал мотоцикл. — Да он шикарный! — несдержанно воскликнул Бомгю, подался вперёд и сразу одёрнул себя, робко взглянув исподлобья на собеседника. Тэхён рукой показал, что разрешает потрогать свою махину, и подросток с невероятной, забавной прытью кинулся к нему, осторожно проводя ладонью по кожаному сиденью. — Блять, какой здоровый! Бомгю кружил вокруг Харлея, ползал на корточках, сжимал руль, точно примеряясь к нему, и безостановочно болтал под нос. Тэхён уяснил для себя ещё одно открытие: пацан равнодушен ко всему, что его окружает, но страстно привязан к своим немногочисленным увлечениям. Ким уверен, что он точно играет на инструментах, скорее всего струнных, а иначе для чего ему такие длинные, изящные пальцы? Мальчик ещё и рисует: Тэ видел в его приоткрытом рюкзаке папку с эскизами. Одарённый ребёнок. Таким на весь мир срать, и при этом они удивительно тонко его чувствуют. Пропускают сквозь призму своего восприятия и изливают видения на холсте или через ненавязчивые виртуозные мелодии. — Хочешь прокачу? — Тэхён ерошит светлую макушку Бомгю, и тот от неожиданности подскакивает на ноги. Его щёки очаровательно розовеют, и он пятится от мужчины, потирая красную, тощую шею. Ким показательно вертит в пальцах ключ и медленно седлает мотоцикл. — Если не хочешь, я не настаиваю. И не красней так, приятель, это не очень красиво. Передай-ка мне шлем. Бомгю поднял его с земли и, протягивая, сделал такое несчастное лицо, что Тэ даже пожалел о решении взять мальчишку на слабо. Только бы не расплакался! — Я... Мне тоже можно? — подросток смотрел на него такими огромными глазищами и говорил таким тихим, пришибленным голосом, что сердце сжималось. Боже, ну прямо бедный сиротка Оливер Твист! Откуда он только взялся такой? — Запрыгивай, — Тэхён сунул ему в руки шлем и указал себе за спину. — Не бойся, гнать не буду. Бомгю закивал, точно китайский болванчик, улыбнулся (Ким еле сдержался, чтобы по щекам его не потрепать) и только занёс над головой мотошлем, да надеть не успел. — Только попробуй посадить на него ребёнка, Ким Тэхён! — от вкрадчивого, ледяного голоса сестры за своей спиной Тэ чуть с байка не свалился, а перетрухнувший пацан, заботливо прижав шлем к груди, напуганными глазами таращился на молчаливого дядю. По его лицу нельзя было угадать, зол ли он, и мальчишка совсем сник, кротко опуская ресницы. — Я тебе это корыто в жопу по частям засуну. А ты без языка останешься, Бомгю, если ещё хоть раз ругнёшься. Бомгю кивнул, ещё сильнее вжимая голову в плечи. — Йа, мелкота! — Тэхён щёлкнул Джису по носу, получил шлепок по пальцам и, небрежно облокотившись на руль, ядовито огрызнулся: — За своими словами следи! — Я тебя предупредила, — Су сурово, без тени веселья взглянула на брата, и Тэ очень кстати вспомнил, что где-то в доме она хранит скальпель. — Мы с Ли уходим гулять. Вернёмся нескоро. Не разнесите дом, дурни, иначе сколотите мне новый своими костями. Девушка развернулась, подтолкнула коляску и пошла к калитке. Чонгук за ней, но перед этим он успел обернуться и жестами показать Тэхёну, чтобы тот всё же прокатил племянника, когда жена уйдёт подальше. И пока ждали, Бомгю нетерпеливо копошился возле Тэхёна, не прекращая заваливать вопросами. А как? А что? А дорого? А много? Ким рот открывать не успел, а пацан уже о другом лепетал. Ей-Богу, как назойливый, неугомонный щенок! Схватить бы за шкирняк и в дом зашвырнуть, чтобы оттуда скулежа не было слышно. Мальчишка ни разу шлем от груди не оторвал, и стоило тёмной макушке дяди засветиться неподалёку, как он нацепил его на голову и без приглашения забрался на байк, вцепившись тощими ручонками в Тэхёна. — Полегче, глупый! — Ким хрипел и морщился, пока пытался завести махину, и недовольно посмотрел через плечо на пассажира. — Сейчас желудок выблюю, не дави так! Бомгю ослабил хватку, прогудносил извинения и несдержанно снова прижался к широкой спине старшего, когда тот пнул подножку и сорвался с места, с оглушительным рокотом проносясь мимо Чонгука. — Не гони, еблан! — последнее, что кинул им вслед капитан и долго еще смотрел на удаляющуюся тёмную точку. Чонгук ждал у крыльца, развалившись на кресле под навесом, и успел даже подремать, пока Тэхён носился на своём чудовище в окрестностях. Его выдернули из вялой, нездоровой дрёмы рычание мотора и смачные матюки Ушлёпка. Он, кажется, вообще ничего нормального не держал в своём словарном запасе, кроме ругани и слов "жрать", "ебля" и "ненавижу тебя, тупой солдафон". Когда бледный, но счастливый подросток сполз с кожаной сидушки, а за ним соскочила скалящаяся зараза, всё-таки пославшая в жопу чонгуковы просьбы не выёбываться на дороге, капитан отчего-то понял, что с этой грёбаной секунды его хвалёное терпение один мерзавец на хую начнет вертеть. И верно угадал, мать вашу! Первые полтора часа Чонгук с ангельской выдержкой переносил выходки кучерявого гадёныша. Он промолчал, когда Ушлёпок изгадил полы грязными следами ботинок; промолчал, когда он разворотил холодильник и сожрал продукты, закупленные на несколько дней; промолчал, когда сучёныш стащил шарфик из его запасов и нацепил его на себя. Но когда Тэхён заляпал диван сальными пятнами и испоганил его крошками, тогда Чон не сдержался. Тогда паскудник босиком нёсся в сад, за ним взбесившийся капитан с невозмутимой рожей и кухонным ножом и в самом хвосте перепуганный, бледный пацан. Как оказалось, Ушлёпок отлично лазал по деревьям, а Чонгук был достаточно метким, чтобы с первого раза попасть камнем ему промеж глаз. Он бы и нож швырнул, но Бомгю его отобрал. Тэхен от неожиданности оступился, ветка под его ступнёй треснула, и он грохнулся костлявой задницей на мёрзлую землю. Пока сукин сын скулил о своём разбитом ебале и притворялся умирающим, Чон тащил его за шкирняк в дом. Раза два ловил его, когда он пытался улизнуть, и тактично старался не переломать ему ноги. Вечером Су застала вылизанный дом, забитого брата с тряпкой в зубах и шишаком на лбу и измученного Бомгю, снующего по комнатам немой тенью со шваброй. Она гордилась своим мужем хотя бы за то, что он не расчленил её брата. Казарменные порядки и смачный, лиловый синяк не так сильно её настораживали, а присмиревший Тэхён, умаявшаяся за день Ли и горячий ужин были огромным плюсом сегодняшнего дня. Чон выполнил задание блестяще и безукоризненно, как и подобает капитану. Ему нельзя засыпать сегодня с замученной физиономией и шалящим либидо. Он довёл парней до истощения, установил им комендантский час и запретил высовывать носы из комнат. Те даже вякать не стали: вырубились в половину десятого, и весь дом снова утонул в тишине и монотонном шорохе моря. Чонгук сам молча развалился на кровати и листал учебник племянника по истории. По его бесстрастному лицу и невозмутимому взгляду нельзя было сказать, что он изводится от вынужденного воздержания. Безукоризненный контроль. Он сам не понимает, насколько бывает сексуальным в состоянии абсолютной отрешённости. Его сдержанная манера говорить, строгие колючие глаза, сухие улыбки установлены у него по умолчанию, но для Джису всё это как тряпка красная. Злит и возбуждает. Хочется его поколотить или опуститься перед ним на колени и приласкать так, чтобы его хладнокровие треснуло под прессом женской нежности. К боли он равнодушен: натаскали хорошенько, но к ласке чувствителен до ужаса. Чонгук вряд ли осознает, как порой настойчиво ластится к жене, когда та ненавязчиво проявляет инициативу. Капитан Чон требователен даже в этом плане, поэтому если зажгла зелёный свет, то уж будь добра, не давай заднюю до тех пор, пока он сам не отпустит. Ей нет дела до раннего подъема, храпящих в комнатах гостей и собственного запрета на секс в ближайшие дни. На хер всё! Пока Чонгук дома, рядом, целый и не побитый, она забьёт на все обязанности, правила и нормы приличия. Он будет ворчать, чтобы она валила спать и не лезла ему в трусы, а Джису даже так не отстанет. И пусть хоть всю ночь ерепенится и обзывает озабоченной. Ей было немного не по себе, когда она кралась по собственному дому, возвращаясь в спальню и светя в темноте голыми ногами. Не сказать, чтобы девушка так уж стеснялась, но щеголять перед братом и племянником в тряпке, едва задницу прикрывающей, она не могла себе позволить. Поэтому почти бежала, будто за пятки её прутьями стегали, но у спальни притормозила и тихонько шмыгнула внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Чонгук за двадцать минут её отсутствия даже ногой, кажется, не пошевелил. Лежал, сунув руку под голову, и сонными, несосредоточенными глазами морозил учебник. Су остановилась рядом с кроватью, дотронулась горячей ладонью до его угловатого колена и вызывающе скользнула по крепкому, мускулистому бедру. Шорты и бельё сползли на уровень ниже подвздошных костей, и Джису уставилась на косые мышцы живота, туго обтянутые медной кожей, и дорожку жёсткой, курчавой поросли, уходящей под эластичный пояс одежды. Кадык Чонгука дрогнул, когда он сглотнул вязкую слюну; смуглые руки напряглись, и сетка вздувшихся вен испещрила их под кожей от бицепсов до длинных пальцев. Руки у него грубоватые, шершавые, всегда в заусенцах, но красивые. С внешней стороны загорелые, с обесцветившимися на солнце редкими волосками, а с внутренней светлые настолько, что синие вены просвечивают на запястях и сгибах локтей. Ему нравится, когда Су водит по ним кончиком языка, и ещё сильнее он кайфует, когда она ласкает крупную вену в паховой области. У Джису кинк на его вены и жилы, а у него кинк на вылизывающую эти вены и жилы Джису. Чонгук не мог не заметить её взгляд и уж точно не мог не подразнить. Захлопнув учебник, он убрал его на прикроватный столик, и, свесив руку, коснулся гладкой икры. Пощупал, смял и мягко погладил тыльной стороной ладони подколенную ямку. На её голых бёдрах мурашки встали на дыбы: ещё бы, это одно из её самых слабых мест! Если долго её там целовать и лизать, то довести можно. У Су вообще охуенные ноги, особенно бёдра, и у Чонгука стоит крепко и долго всякий раз, когда она эти бедра перед ним раздвигает. Горячие руки оглаживают коленки, и Джису сжимает в зубах собственный язык, почти взаправду чувствуя на своей отяжелевшей груди его жёсткие, мозолистые ладони: мышцы живота приторно скручивает, стискивает судорога, и между ног выступает влага. Щёки прожигает жаром до костей, потому что на ней нет белья. Старая, протертая в нескольких местах рубашка Чонгука была ей за пижаму, и она едва-едва прятала её пятую точку. Только руки подними над головой, и Чон заценит шикарный вид на её подтянутую задницу, нежный изгиб женственных бёдер, трогательно выступающие тазовые кости и мягкую нижнюю часть живота, обласканную, изнеженную его поцелуями. Су дышала тяжело и шумно, и при каждом движении грудной клетки её соски проступали сквозь истончившуюся ткань сорочки. Ладонь мужчины с негромким шлепком опустилась на заднюю часть бедра жены, обхватила крепко и поползла вверх. Девушка жалобно всхлипнула и поперхнулась воздухом, когда указательный и средний пальцы вжались в её промежность и мягко потёрлись. Румянец с щёк начал расползаться по лицу и ниже, доходя даже до верхней части груди. Чонгуку захотелось сцеловать с неё розовые пятна, начиная с щёк и заканчивая узкими, маленькими ступнями; слизать их с шеи, покатых плеч, грудей, живота, точеных ляжек, острых коленок; раздвинуть ей ноги и ласкать-вылизывать-целовать, чтобы она кричала и выворачивалась, чтобы подавалась к его рту и стискивала голову между горячих бёдер, чтобы скулила, задыхалась и драла ему плечи. По сравнению с ним, поджарым, жёстким, натянутым, с твёрдыми, гибкими мышцами и с огрубевшей кожей на руках, его девочка была везде такой по-женски мягкой, податливой и нежной, что напрашивалась на язык. Напряженный член упёрся в трусы и шорты. На спине, затылке и груди проступила испарина, и даже участился пульс. Чонгук продолжал лениво дразнить Джису пальцами, пока она стискивала дрожащие ноги друг с другом и неосознанно вжималась ногтями в его бедро. — Перестань, — одёрнул жену Чон и, вытащив влажные пальцы, грубо сжал её ягодицы. — Так дрожишь, будто не об пальцы мои трёшься, а на мне самом скачешь. Её раскрасневшееся лицо не дрогнул ни одной мышцей, и всё же Чонгук почувствовал, как разнеженное тело девушки сжалось, натянулось. Томная поволока, подёрнувшая глаза Джису, загустела, и она вся как-то неуловимо, на одних инстинктах потянулась к нему, подкралась ближе и застыла, стараясь не пускать мужские пальцы снова между ног. Да, ей нравились его грубые высказывания, его небрежный тон, ленивые ласки и развязный, по-блядски зазывающий, голодный взгляд. Чонгук бы мог заставить её кончить прямо сейчас, только пальцами и грязными словами. И Су, несмотря на всю свою вредность, заносчивость и гордое упрямство, непременно бы поддалась. — Почему ты так течёшь, Су? Это даже не мой член, — Чон нагло подначивал жену и упрямо протиснулся между её бёдер, прикасаясь к её жару и чувствительной, неповторимой нежности своей шершавой, твёрдой грубостью. Другая бы отпихнула, другая бы запищала, что больно, неприятно, а эта дурочка сама его пальцы туда тащит, трётся о них и с довольной улыбкой мямлит, что они тёплые и ей хорошо. А сейчас Джису нихуя не хорошо: её колотит, и она на грани того, чтобы либо кончить, либо расцарапать его самодовольную рожу. Чонгук намеренно резко высвобождает кисть и мокрой ладонью шлёпает жену по пятой точке, заставляя приподнять тяжелые веки и недовольно посмотреть на себя. — Ложись на живот, малыш, и крепче прикуси подушку. А то у меня и не встанет, если я буду знать, что твой братец всё слышит. Девушка снисходительно склоняет голову, задумчиво щурится из-за многолетней, въевшейся привычки и упирается коленкой мужу в грудь, вжимая его в постель. Подол рубашки задирается и ещё сильнее разъезжается, когда она неторопливо перекидывает через его корпус ногу и осторожно садится на твёрдный живот. Член упирается ей в ягодицы, елозит там от любого неловкого движения, и у неё в позвоночнике простреливает от терпимой боли между ног. Чонгук голой кожей чувствует её влагу и жар и то, как она там, внизу, трётся о его паховую кость и член. Сучка. Маленькая, вредная, голодная сучка. И вот как её такую, мокрую, разогретую и наглую, не выебать так, чтобы ноги сдвинуть не могла? От её ёрзаний у него яйца поджимаются, тяжелеют, руки пытаются стянуть шорты и трусы ниже, чтобы бессовестной засранке вставить по самое не хочу, но она вовремя перехватывает его за запястья и нарочно тяжело садится на твёрдый, ноющий ствол. Если бы не ёбаные тряпки, уже в неё бы толкался. Чонгук стонет тихо, задушенно, сжимает кулаки, но послушно не дёргается, раздражённо и томно глядя на неё из-под полуопущенных ресниц. Пусть дразнится, скачет на нём, трахается через одежду, но как только Су даст слабину, он её скрутит и до утра с неё не слезет. — Ты сейчас поднимешь свою подтянутую задницу, — девушка склонилась над ним, почти прилипнув животом к его животу, и в глубоком вырезе сорочки Чонгук разглядел её грудь, — и потопаешь следом за мной, малыш. Су расстегнула несколько пуговиц, и ворот рубашки разъехался, сползая с тонких ключиц, распахиваясь на обтянутых медовым шёлком ребрах. Показалась родинка на правой груди и робко вылезло острое плечо. Господи, какая она была хрупкая, маленькая, красивая... Тонкая и изящная, как самая искусная филигрань. Ему казалось, что если он тронет неаккуратно, если сожмёт чуть крепче, то все кости ей переломает. Её хотелось ласкать аккуратно, нежно, чтобы неосторожным движением ни одной ссадины, ни одного синяка не оставить, но когда Су в себя пускала, то вынуждала... нет, заставляла быть грубее, небрежнее, жёстче. Просит, чтобы не жалел, чтобы любил её так, как ему хочется, чтобы не пугался её криков, ведь в них вся её искренность и счастье хлещут через край. И даже если Чон не может, она срывает ему все тормоза. — Чего? Чонгуку лень подниматься, лень шастать по дому ради её сомнительных выдумок. Ему хочется вдавить жену в постель, лицом в подушку, и трахать её так, по-звериному, жёстко и глубоко. Он бы искусал её румяные, жаркие щёки, её узкую, белую спину, раскрасневшиеся ягодицы и влажные, скользкие бёдра, вцепился бы зубами в загривок намертво, чтобы ни стона, ни скулежа изо рта не вырвалось. Пусть она кричит. Ей это больше к лицу. — Сегодня вы мужественно отстояли стратегически важную территорию без жертв, капитан, — елейный, наигранный тон и затаившаяся в уголках губ улыбка так многообещающи, что у Чона в паху становится ещё горячее, но он уверен, что с её жаром между ног ничего нельзя сравнить. — Спускайте штаны и принимайте приз. Шагом марш за мной! Су спрыгивает с него, разворачивается на пятках и, виляя бёдрами, отступает к двери. По пути её пальцы собирают подол рубахи и на несколько секунд подтягивают вверх, обнажая ягодицы. Очень красноречиво и доходчиво. Как раз в её стиле. — Я всё ещё хочу взять тебя сзади! — мужчина сползает с нагретого места и неспешно следует за супругой. Пусть ведёт, куда хочет, лишь бы ему самому разрешила задрать рубашонку. — Хорошо, — девушка со смехом ещё выше закатывает ткань, так что теперь видны ямочки на пояснице, и Чонгук запоздало осознаёт, что едва успевает глотать слюну. — И не кончай, если я парочку раз шлёпну тебя! Он ловит её у дверей, суёт ладони в вырез рубашки, едва не отрывая хлипкие пуговицы, сжимает ей грудь и соски между пальцев. Его чувствительная, нежная девочка скулит от его красноречивого, грубого толчка между её ягодиц и поцелуя за ухом, у линии роста волос. Всё-таки ласку она любит больше. — Хорошо, но если что-то сломаешь в ванной, то я тебя оскоплю и заставлю чинить. Джису пихает мужа локтем под рёбра, выпутывается и вылетает из спальни, мягко топая голыми ступнями в сторону ванной. — Ты несносная женщина!