зима//лето

— Чем тебе так нравится зима? Она же скучная.              Болезненно вертит в руках ручку, пытаясь уловить мысль. Философом дано быть не каждому, особенно если тебя волнуют не фантасмагорично-утопичные постулаты мироздания, о которых он мог размеренно, почти монотонно, но так увлекательно рассказывать, а вполне реальные окружающие вещи. Та же ручка. Вот она между пальцев. А теперь сальто, полуповорот и она взлетает вверх, чтобы позже быть пойманной тёплой ладонью. Откладывает её в сторону, снова обматывая болящие руки потрёпанным одеялом. Он бы придал этим движениям смысл, даже если его тут быть и не может.        — Она даёт время подумать о том, на что летом у тебя нет времени. Когда зимой ты не можешь выйти, мысли — единственное, что у тебя остается. Мысли о всём. О простом и сложном, рациональном и беспорядочном, о чувствах и разуме.              Он сидит неподвижно, будто мраморная статуя. Такая же холодная кожа, расфокусированный взгляд в пустоту, но Брейв точно знает, что сосредоточеннее этого взгляда быть не может. Кажется, что даже губы под извечной маской не двигаются, а голос исходит прямо из грудной клетки. Глаза устремлены даже не в книгу, сквозь неё. Опять не может выйти из постоянного потока мыслей?        — Но это неправда! Если ты хочешь выйти — ты выйдешь, чего бы тебе это не стоило! Приложить совсем немного сил — и ты на улице! Мог бы и меня попросить помочь! Что бы ты делал, если бы я тебя не раскопал?              Приподнимается на диване, пытаясь найти в зрачках хоть немного отклика. Безуспешно. Дом, который зимой вечно заносит по самую крышу снегом, Ниндзя почему-то оставлять не хотел. Ветхий и холодный, заставляющий вручать неожиданно-нечастым гостям тёплые вещи, он по-своему успокаивал, не давил стенами, а убаюкивал под вой метели за окнами. Он редко выходит из дома зимой. Мог бы. Да не особо рвётся.        — Продолжил бы делать то, что делаю сейчас. И вовсе не обязательно было меня раскапывать. Ты же знаешь, что если мне понадобится, то я выйду. И ты не должен был морозить руки, копая этот несчастный снег.              «Прямо как отец», проносится в голове Брейва, когда нотация подходит к логическому завершению. Да, он знал, что в этом не было необходимости. Да, он знал, что его тут никто и не ждал. Но какой из него Храбрец, если он просто даст любимому человеку другу просто сидеть неподвижно днями напролёт?              Однообразность происходящего прерывается. Ниндзя встаёт, уходя в другую комнату, кажется, кухню. Брейв пытается заглянуть в книгу, но терпит поражение — она закрыта, а чтобы её открыть нужно встать, чего он сделать не мог.        — Зачем же голыми руками?              Он возвращается с кружкой горячего кофе, ставя ее рядом. Аккуратно разматывает одеяло на руках, греющее обмороженные кисти. Покраснели, почти опухли. Бережно проводит по коже, ощущая, как тот вздрагивает. Возможно, будут волдыри.        — Больно?        — Вовсе нет.              Ниндзя берёт кружку, жгущую руки. В ответ на попытку Брейва взять её, отрицательно мотая головой. Свободной рукой укутывает воспалённые руки, пытаясь замедлить согревание. За свою жизнь он научился многому, особенно связанному с холодом — жизнь в таком месте этому и способствует.        — Тебе нельзя быстро их греть, потом волдыри сильнее проявятся. И лучше не три их так сильно, вон, уже кожа побелела.              Старается занять как можно более твёрдую позицию, чтобы рука с кружкой меньше дрожала на весу, грозясь облить содержимым. Подносит к почти своим чужим губам, давая попробовать.        — Не слишком горячо? Не обожжёшься?        — Нет, всё отлично.              Ослепительно ярко и тепло улыбается, подтверждая свои слова и не давая их опровергнуть. Фраза, закреплённая такой улыбкой не подлежит сомнению, пусть и содержать она в себе будет откровенный бред.       

за такую чистую эмоцию прощается всё и даже больше

             Чуть сильнее наклоняет кружку, пристально наблюдая, дабы не перестараться. У самого ладонь уже начинает жечь, но он не смеет отстраниться. Брейв делает последний глоток, завершая трапезу то ли довольным выдохом, то ли сладким мурчанием, напоследок облизнувшись. Отставляет кружку на стол, поправляя назойливо сползающее одеяло. Возвращается в ту же позицию. Смотрит на блаженно прикрытые веки.        — Вкусно?        — Да-а-а. Такой сладкий!        — Как ты любишь.              Проводит пальцем по уголку рта, вытирая остатки напитка, заставляя человека напротив жмуриться, не в силах перестать улыбаться. Нехотя встаёт, осознавая необходимость сейчас же промыть кружку — особый сахар, который Брейв так любит, если его быстро не смыть, останется острыми кристаллами прямо на стенках, чего допускать не хотелось. пытается подойти к столу, но чувствует сопротивление — рукав неслабо тянут назад. Оборачивается.        — Можем мы посидеть так ещё немного?        — Но мне над…        — Что надо?        — Ничего. Можем.              Вновь присаживается на край кровати, стараясь не вызывать лишнего трения между руками Брейва и тканью одеяла. Не сдержавшись, взъерошивает его волосы, зная, что у того нет возможности ему противостоять. Слабо пытается наклонить голову, убрав волосы подальше от рук, но всё равно чувствует прикосновения пальцев к коже головы, которые вызывают волны мурашек где-то на спине. Подаётся вперёд, утыкаясь в тёмно-синюю тёплую одежду, сдаваясь на радость победителю и отдавая на окончательное растерзание свою макушку.        — Тебе неудобно?        — Всё хорошо, не волнуйся.              Вдыхает этот до боли знакомый запах. Чем же он пахнет? Чем-то таким вкусным. Однозначно книжными страницами. Тусклыми, с примесью свежей краски с новых глянцевых журналов и пыли столетних многотомников, смешавшихся на хранении в хлипких библиотеках. А ещё морозом. Тихим и мягким, не тем, который заставляет прыгать от холода и обжигаться об низкие температуры, а тем, что убаюкивает, побуждая провалиться в сон под тихие, но твёрдые нотки его голоса. И конечно сахаром. Ни за что бы он не пах сахаром, если бы не Брейв — до того младший любил одинаково сладкий на вкус и запах белый мелкий песок, который Ниндзя привозил из разных стран, где навещал учителей и друзей, разбежавшихся по уголкам света. Кажется, что воин уже пропитался приторностью. Лизни — и на языке останется вяжущая липкость, которую не собьёшь и водой.        — Если я рассказал, почему я люблю зиму, можешь ли ты объяснить, за что ты так боготворишь лето?              Почти вздрагивает от неожиданности, услышав голос, почти прорезавший тишину. Задумывается. А за что? За возможность сразу после пробуждения вскакивать и почти лететь к друзьям, которые его будут ждать? За бесконечно веселые дни в веселье с Брайт, вечно поддерживающей любую его заведомо провальную идею? За ночи с Клубникой, проведённые на крышах в восхищении холодными, но такими безумно красивыми звёздами? За совершенно необъяснимо непонятными граффити Скейтера, на которые можно было смотреть вечно, подмечая всё новые и новые детали?        — Я люблю лето за то, что мне не надо раздирать руки в кровь, чтобы добраться до тебя.