Confess to yourself

Чимину четырнадцать, и он не понимает, почему все вокруг помешаны на сексе. Его одноклассники таскают в школу порно-журналы, тайком передают их друг другу, пряча покрасневшие щеки за глянцевыми страницами, а выпуклость в районе ширинки — под форменным пиджаком. Чимин тоже рассматривает полуголых девушек вместе с остальными, но не чувствует даже капли возбуждения. Он не находит ничего красивого в большой груди и призывно торчащих сосках, у него не сбивается дыхание при виде бесконечно длинных ног на высоких каблуках, и член в штанах не дергается при разглядывании аккуратного треугольника волос в промежности. «Просто ты ещё мелкий для этого», — смеются старшеклассники, снисходительно трепля его по плечу, когда Чимин без интереса откладывает очередной журнал в сторону. Он отфыркивается, надувается, сложив руки на груди, и не реагирует на насмешки. Сосед по парте называет его странным, но Чимин внимания не обращает — если капать слюной на глянцевые страницы или на каждую девчонку в короткой юбке и сыпать сальными шуточками, значит быть «нормальным», то лучше уж он будет странным. Его не клеймят, не избегают, всё так же подсовывают журналы, но скорее по привычке, чем действительно ожидают реакции. Чимину, в общем-то, всё равно, даже если бы его объявили белой вороной и сторонились на каждом шагу — у него жизнь расписана по минутам, что порой даже на сон времени не хватает. Но Чимин не жалуется, гоняет мяч на переменах вместе с мальчишками из параллели, а после занятий бежит в танцевальный зал. Чимину нравится танцевать: заставлять своё тело выписывать причудливые па, сгибаться под немыслимым углом и каждой своей клеточкой сливаться с музыкой. Он жизни не мыслит без движения, без резких поворотов и падений, без синяков на ногах и ушибов на пояснице. Для Чимина танцевать значит ровно столько же, сколько для других — дышать. И ему дела нет поэтому до одноклассников с их пошлыми шуточками, глянцевыми журналами и вечным спермотоксикозом. Чимин считает себя другим, особенным, ровно до того дня, как в их танцевальной группе не появляется новый участник — с улыбкой-сердечком и дурацким смехом, острыми ключицами и выпирающими коленками, тонкой талией и длинными ногами. «Чон Хосок», — представляется тот, улыбается немного смущенно, но всё равно ярко-ярко, и перекатывается с носка на пятку под прицелом десятков пар глаз. Чимин откровенно пялится, но не может заставить себя отвести взгляд — есть что-то в новеньком такое, от чего дыхание сбивается, ладони потеют, а к щекам приливает жар. Хосок вливается в коллектив быстро, словно всегда был его неотъемлемой частью — глупо шутит, кривляется, заряжая всех хорошим настроением. Он как маленькое солнышко — согревает всех своим теплом, и Чимин нежится в его лучах, когда Хосок смотрит прямо на него с извечной улыбкой на тонких губах. С ним удивительно легко, и Чимин даже удивиться не успевает, когда в его и без того загруженном расписании находится место для Хосока. Он порой даже ловит себя на том, что не прочь пропустить подготовительные курсы, лишь бы побыть с ним немного подольше. Но Хосок словно мысли его читает и едва ли не за ручку провожает Чимина до дверей центра, желает удачи, ласково треплет по волосам и быстро исчезает в толпе. С Хосоком хорошо, поэтому Чимин почти не удивляется, когда в первый раз видит того во сне — они вместе сражаются с каким-то инопланетным монстром, ожидаемо выходя из битвы победителями. Чимин просыпается с улыбкой и сразу же пишет Хосоку сообщение, получая в ответ набор смайликов и кучу восклицательных знаков. Прыскает, пялясь в экран телефона, и нехотя выпутывается из одеяла, отправляясь в душ. Для Чимина Хосок становится лучшим другом, тем самым-самым, с которым можно и по душам поговорить, и посмеяться, и в тишине посидеть. Чимин болеет за него на соревнованиях, до ночи помогает репетировать танец и уступает место у стены, когда тот остается с ночевкой. Хосок спит беспокойно: ворочается с боку на бок, бормочет что-то сквозь сон и лезет обниматься. Чимину и неловко и смешно одновременно, особенно когда Хосок наваливается на него всем телом, просовывает колено между бедер, а носом утыкается в шею. Чимин пытается его оттолкнуть, но кровать узкая, а Хосок далеко не пушинка, поэтому он сдается и готовится к бессонной ночи, но удивительно быстро даже для самого себя засыпает. Утром Хосок бурно извиняется, клянется, что просто принял Чимина за любимую подушку и больше так не будет. Чимин отмахивается от него просто и первым идет в душ, потому что мало ли какие у кого привычки — не ему судить. А потом сны меняются — и вместо космических кораблей Чимину снится собственная комната, развороченная постель и полуголый Хосок, призывно облизывающий губы. Чимин просыпается со стояком и едва ли не задыхается от смущения, заливаясь ярким румянцем, когда вспоминает, что только что видел. Он не понимает, как реагировать на это, и чувствует себя дезориентированным. Но в течение дня смущение сходит на нет, и Чимин списывает это всё на гормоны, удивляясь только, почему ему приснился Хосок, а не какая-нибудь симпатичная девчонка из школы. Чимин полностью успокаивается и потому не отпрыгивает на два метра, когда Хосок привычно обнимает его со спины в знак приветствия, укладывая подбородок на плечо. Впервые Чимин задумывается, как они выглядят со стороны, но эти мысли надолго не задерживаются в его голове, сметенные дурацким смехом и яркими улыбками. Но сны, словно издеваясь над ним, с каждым днём становятся всё откровеннее, меняются декорации, сменяются времена года — его маленькая комнатка превращается в залитый лунным светом пляж, но Хосок остается постоянной величиной. Со своими острыми ключицами и тонкой талией, длинными ногами и аккуратными косточками на лодыжках. Во сне Хосок целует его глубоко, грязно, скользит языком в рот, вылизывает десна и тихо стонет, притираясь пахом. Хватает руками за задницу и вжимает в себя, губами собирая капли пота, стекающие у Чимина по вискам. Чимин кончает с протяжным стоном и просыпается, чувствуя, как в трусах становится влажно и липко от спермы. Он переворачивается на живот, зарывается лицом в подушку, пряча лихорадочный румянец, и не представляет, как будет смотреть Хосоку в глаза. В школе он дергается, когда одноклассники хлопают его по плечу в знак приветствия, и испуганно прислушивается к себе. В душе украдкой рассматривает других парней, но не чувствует и капли того возбуждения, что испытывал во сне. Чимин снова пытается успокоить себя тем, что это просто подростковые гормоны, и у него почти получается, пока на тренировке Хосок не вытирает со лба пот подолом футболки, оголяя плоский живот, выступающие под тонкой кожей ребра и маленькие коричневые соски. В штанах тут же становится тесно, и Чимин позорно сбегает в раздевалку, прячась между шкафчиков до самого окончания занятий, а потом, ссылаясь на плохое самочувствие, бежит домой. Чимину четырнадцать, и теперь он понимает, почему все вокруг одержимы сексом. Только если его одноклассники дрочат на голых девиц, призывно улыбающихся со страниц глянцевых журналов, то у него самого встает на лучшего друга, на такого же парня без груди пятого размера и с членом между ног. Чимин понимает, что это неправильно, что он неправильный, но ничего не может с собой поделать, ведь стоит ему только закрыть глаза, как предательское воображение тут же подбрасывает воспоминания с полуголым Хосоком в раздевалке, или с Хосоком, спящим в его кровати, или с Хосоком, прижимающимся к его спине. Чимин отключает телефон и впервые в жизни пропускает тренировку. Его лихорадит от стыда и смущения, мама настойчиво просит съездить в больницу, но Чимин уговаривает её подождать. «Мне просто нужно поспать», — говорит он ей, закутываясь в одеяло с головой, прекрасно понимая, что врач тут не поможет. Он забывается беспокойным сном, в котором Хосок снова и снова касается его своими длинными пальцами, целует нежно и прижимает к себе, как самое драгоценное сокровище. Чимин просыпается среди ночи от болезненно-сильного возбуждения и чуть ли не плачет, когда оттягивает резинку трусов и накрывает ладонью член. Он гладит себя, представляя Хосока, стискивает зубами край одеяла, чтобы заглушить стоны, и быстро дрочит, игнорируя здравый смысл, вопящий, что это неправильно. Чимин кончает долго, пачкая спермой свою руку, живот и простыни; слезы текут по вискам, теряясь в волосах, но он только смаргивает их и пытается унять послеоргазменную дрожь. — Я неправильный, — шепчет Чимин непослушными губами и тянется за салфетками на тумбочке, задевая рукой телефон. Тот падает на пол с тихим стуком, и Чимин свешивается с кровати, чтобы подобрать его, но включить так и не решатся. Сон больше не идет. До самого утра Чимин ворочается с боку на бок, то сворачивается в комок, укрываясь одеялом с головой, то раскидывается звездой, сбрасывая его в ноги. Мыслей в голове почти нет, только жгучий, отравляющий стыд, с которым у него не получается бороться. Чимин чувствует, что предает их с Хосоком дружбу только одним фактом своего существования. Это неправильно, когда у одного парня встает на другого, это неправильно — дрочить, представляя лучшего друга. Это неправильно — хотеть его… так. Когда мама стучится в дверь его комнаты, чтобы разбудить в школу, Чимин сидит на кровати и раскачивается из стороны в сторону, запустив руки в волосы. — Ты уже встал? — мама заглядывает внутрь и осекается, тут же оказываясь рядом. Присаживается перед ним на корточки и с волнением заглядывает в глаза. — Что случилось? — Мам, — тянет Чимин жалобно, чувствуя, как в глазах снова собираются слезы, — я неправильный. — Что? Кто такое сказал? — мама тянет его на себя, сжимая в крепких объятиях, гладит по голове и всячески пытается успокоить, убедить, что с ним всё в порядке, но у Чимина язык не поворачивается сказать ей правду. — Прости, — он усилием воли затыкает истерику и выпутывается из маминых рук, — просто плохой сон. — Ты меня напугал. Это просто сон, мой дорогой, просто сон, — Чимин по глазам видит, что мама ему не поверила, но благодарен, что она не задает больше вопросов. Занятия в школе проходят как в тумане, а на тренировку Чимин идет как по битому стеклу — каждый шаг причиняет острую мучительную боль от осознания своей вины. Он всё ещё не знает, как смотреть Хосоку в глаза, как не выдать себя и как не потерять дружбу, которой так дорожит и которую же сам испортил своими грязными мыслями. Чимин заходит в раздевалку, как на эшафот, оттягивая этот момент до последнего, и тут же сталкивается глазами с Хосоком, который поднимается ему навстречу, сияя широкой счастливой улыбкой. Чимин стискивает зубы и хочет сбежать, развернуться на пятках, выскочить за дверь и спрятаться так далеко и так глубоко, чтобы никто и никогда его не нашел. Но он стоит на месте, смотрит, как Хосок подходит ближе, как тает улыбка на его лице, а в глазах появляется беспокойство за него, как шевелятся тонкие губы, спрашивая: — Что произошло? Чимину не то что говорить, ему даже дышать трудно, но он собирается с силами, улыбается через силу и кладет руку Хосоку на плечо, шалея от тепла, разливающегося под кончиками пальцев. — Кошмары, — ложь слетает с языка легко, словно заготовленная и тщательно отрепетированная. — Извини, что заставил поволноваться, хён. Его собственная улыбка выходит вымученной, какой-то изломанной, и по лицу Хосока видно, что тот ему не верит, но, как и мама, ничего больше не спрашивает. — Хорошо, — выдыхает Хосок растерянно, взъерошивает волосы на затылке и выходит из раздевалки, бросая уже возле самой двери, — жду тебя в зале. Чимин проходит к своему шкафчику и прижимается лбом к металлической дверце, прикусывает губу и сглатывает ком в горле. Хосок замечательный — добрый, заботливый, талантливый, и такой, как он, просто не заслуживает быть его другом — такой грязный, странный и неправильный.