Посылка в никуда

— Боже, когда ты уже перестанешь думать своей пипиркой?

— Сразу же включу мозги, после того, как ты окажешься на этой самой пипирке.

— Что, прости? — сказать, что Чимин в шоке — ничего не сказать.

— Ай, Чимини, у тебя проблемы со слухом? Я вроде разговариваю довольно чётко.       Тон Мина слишком уж ядовитый, хотя по утренним сообщениям Паку думалось, что этот старикан не в обиде, да и брюнет сам об этом писал. Так в чём, блять, проблема? Где этот корень зла, мешающий в данный момент спокойно поговорить двум друзьям? — Про меня совсем забыл, весь вчерашний вечер игнорировал. Я что, заслужил такое отношение к себе?

— О боже, Мин Юнги, вы пили?

— Возможно. Совсем капельку.       И после этих слов всё встаёт на свои места — брюнет одурманен алкоголем, и лишь поэтому несёт всякий бред, приходящий ему в голову. Всё потихоньку встаёт на свои места, однако загадкой остаётся затронутая тема Мином про то, чтобы Пак присел на его, Юнги, пипирку. Ясное дело, человек не в том состоянии, чтобы разумно мыслить, но как говорится — что у пьяного на языке, то у трезвого на уме.

— Ох, Юни, — сначала пшеничноволосый опешил, но быстро осознал, что бояться нечего, и брюнет после попойки всё забудет.

— Как же я обожаю, когда ты зовёшь меня именно так, — тихое и повторяющееся икание раздавалось из трубки, но Пака в последнюю очередь волновала икота брюнета. Когда ты зовёшь меня именно так — вот что вертелось в голове пусанца.       Что, этот чёртов Мин Юнги, вообще имеет в виду? Какого дьявола он творит и так с неспокойным сердцем когда-то зафрендзоненного парня? На секунду Паку померещилось, что стук его сердца слышен на другом конце трубки, отчего там притихли, либо же вовсе уснули. — Я слышу, как бьётся твоё сердце, — он что, сейчас шутит? — Не поверишь, но моё бьётся в такт твоему, — легкий смешок, от которого, как обычно, мурашки волнами расходятся по спине Чимина. — Это ли не судьба?

— Ты пересмотрел романтических мелодрам? Иначе я не могу объяснить всё сказанное тобой, — объяснением мог стать алкоголь, много алкоголя, однако Паку хотелось, чтобы эти две причины были не основными.

— Знаешь, я не думал, что с переездом жизнь меняется кардинально, — совсем издалека начал Юнги, — и именно ты, Чимини, дал совершенно другой вектор моей жизни, — пусанец сидел с открытым ртом, вслушиваясь в каждую букву, сказанную Мином. — Я не знаю, как это объяснить. Я правда с таким никогда не сталкивался, — будто бы оправдывается, будто бы боится, что после сказанного, там, в Пусане, бросят трубку, — но это словно предначертано судьбой, понимаешь? — Юнги не верит в судьбу, Юнги не верит, что кто-то за нас решает, как протечёт вся наша жизнь, но Юнги говорит о том, что их общение — предначертано судьбой.       Оба молчат, оба не сдерживаются в громких вдохах и выдохах, что делает обстановку ещё интимнее, ещё острее. Пак молчит лишь по той причине, что к такому выплеску чувств Мина — он совсем не был готов; по той причине, что он считает ровным счётом то же самое. Юнги же, по ощущениям, собирается с мыслями, давая возможность переварить всё своему собеседнику.

— Ты слишком пьян для такого разговора, — единственное, что осмелился сказать Чимин.

— Я пьян, я не отрицаю. Но позвони ты мне завтра, то услышал бы слово в слово, — тяжёлым дыханием одаривает Мин Пака, пока тот сглатывает подбирающийся ком к горлу. — Только благодаря тебе моя жизнь засверкала красками, Чимини, — Юнги делает паузу, которых впереди будет ещё немало. — Я не стал вдаваться в некоторые подробности своей жизни, потому что знаю, что ты сорвался бы с места и побежал ко мне, в Тэгу, — это действительно так. Скажи Юнги, что ему плохо, что тот устал, что сил двигаться дальше нет — Чимин бы сделал всё, чтобы оказаться рядом с брюнетом. Будь это глубокая ночь — Пак в своей, возможно для кого-то слишком детской, пижаме босыми ногами рванул бы к Мину. — И дело не в том, что я тебе не доверял или не доверяю, а в том, что тебе это не нужно.

— Что ты имеешь в виду? — еле-еле выговаривает Чимин. Он правда не понимает, что этим подразумевает его хён.

— Ведь у тебя есть Тэхён, — так вот в чём проблема.

— Ты, блять, больной? — в трубке молчат. — Ты сам себе противоречишь, чёртов старикан. Говоришь о том, что я сорвусь с места, чтобы помочь тебе, а через секунду я слышу совершенно другое, — Чимин немного в бешенстве. Капельку, правда. — Ты сраный алкоголик, который пропил все свои мозги, что даже элементарного понять не можешь. Или не хочешь.

— Про это я и говорил. Про твоё отношение ко мн… — Мина тактично перебивают.

— Заткнись к чёртовой матери, ясно? Если я услышу хоть писк, то, я клянусь, завтра я приеду и надеру тебе жопу, — услышав именно то, что и хотел Чимин, а именно тишину с того конца, он продолжил. — Ты стал для меня светом в конце тоннеля, ты стал моим спасением. Ты протянул мне руку помощи, когда я тонул в чувствах к Тэхёну. Но я не думал, я правда не думал, что они так быстро испарятся с появлением тебя в моей жизни.

      Настало время Мина глотать комья, не позволяющие ему толком дышать. — Ты издеваешься надо мной? — вымолвил Мин с небольшим диалектом.

— Я, кажется, попросил, чтобы меня не перебивали.

— А может я хочу, чтобы ты надрал мне жопу? — Пак уверен на все сто процентов, что на лице брюнета сияет эта сраная, но настолько любимая самим Паком, улыбочка.

— Ты чёртов извращенец, — Чимин потирает переносицу и поглядывает на спокойной сопящего Тэхёна, не подозревающего, что рядом с ним происходит настоящая драма, которую он бы мечтал застать.

— Твой извращенец, — поправляет его Мин.

— Мой.