Каждый раз

      Освальд прогнулся в спине и застонал. Как всё дошло до этого? Как вчера помнит – чудаковатый парень из полицейского участка, его дурацкая загадка и не менее дурацкое «Эдвард...Нигма», сказанное после. Как так вышло, что теперь вовсе не Эдвард Нигма, а дорогой «друг» Эд грубо сжимал его бедра, с точностью попадая в свои же прошлые отпечатки, где остались лиловые синяки, которые скоро некрасиво покоричневеют, дополнив и без того крайне «побитый» вид короля преступного мира. Руки прикованы полицейскими наручниками к изголовью кровати, кровати его покойного отца.       «Черт возьми, Эд, почему именно эта комната?..» — стыдливо краснея, думал Кобблпот.       Еще один грубый толчок вызвал у него вскрик. Каждый раз это было так жестко, так резко...особенно в первый. Порой Освальду казалось, что Нигма на нём просто срывается, хоть в глубине души он и понимал, что за этим стоит намного больше, чем просто разрядка; чем выплеск усталости или раздражения. Даже если сам Эд не хотел так думать. Укус в шею – собственническая отметина. Освальда никто не интересовал, да и на него не то, чтобы засматривались дамы, но Нигма всегда хотел обозначить, что это – его.       «Где там лежала рубашка с высоким воротом?..» — буднично пронеслось в голове, когда он опомнился от вспышки боли, которая перетекла в удовольствие. Освальд знал, что Эдвард не остановится, пока он не начнет умолять его. Однажды он даже попробовал помалкивать столько, на сколько хватало сил, и оказалось, что Нигма может вот так мучать несчастную «птичку» часами. И казалось, что заставить его умолять и было целью. Довести до состояния, когда уже не понятно: слишком хорошо тебе или слишком плохо.       Каждый раз был внезапен и сумбурен. В спальне. За рабочим столом. После собеседования. В ванной. За барной стойкой, когда посетителей нет. Да даже в чертовой машине, на стоянке, прости господи, мэрии. О, как тогда Кобблпот нервничал, как краснел и задыхался от мысли, что их могли увидеть! И каждый раз начинался с «Нет, хватит!» и кончался «Ах, Эд, да!».       Складывалось ощущение, что Нигма нарочно обставлял каждый раз как изнасилование, хотя сам своим гениальным мозгом прекрасно понимал, что Освальд едва ли против. Всё это было чем-то вроде...игры. Игры лишь для них двоих и никого больше. Секретной игры, о которой не знал никто, но глядя на эту парочку наверняка догадывался, что за личиной мэра и его правой руки скрывается что-то большее, чем рабочие отношения.       Освальд дернулся и захныкал – Нигма болезненно втолкнулся в него. Потом сам же Эд, с нотками вины, тихо сказал успокаивающее «Т-ш-ш» ему на ухо. Кобблпот развернул голову и потянулся за поцелуем, смахивая случайные слезы, которые придавали его худому, острому лицу такой обворожительности, что Эдвард мгновенно поцеловал его, хотя, к слову, по своей инициативе никогда этого не делал. Словно боялся чего-то.       Звуки жаркого поцелуя смешались с непристойными шлепками и легким поскрипыванием старой кровати. В голове пронеслась мысль, что хоть одна горничная точно это слышала... Разницы, собственно, никакой, но Освальд все равно стыдливо покраснел, что сейчас выглядело, скорее, как не очень красивые лихорадочные пятна, но сам он казался настолько хорошеньким с растрепанными черными волосами, за которые периодически держал его Эдвард, с бледной кожей, на которой каждый след виден, и с россыпью веснушек на щеках и переносице, что малейшие недостатки совсем исчезали.       — Господи, Эд, я сейчас...я больше не могу... — зашептал Освальд, прогибаясь еще сильнее и ерзая, дергая руками так, что на запястьях точно останутся красные следы от наручников, и закусывая губу.       — Скажи это, — в ответ, в тон ему, с невероятно возбуждающей хрипотцой прошептал Нигма.       — Я, ах, боже, я люблю тебя, Эдвард! — простонал Освальд в ответ, чувствуя, как всё его тело содрогается от подступающего оргазма.       — Я не услышал, — невозмутимо продолжил Нигма, движения его стали непозволительно медленными и мучительными, так что Кобблпот вновь захныкал от такой несправедливости, то сжимая, то разжимая в бессилии пальцы на изголовье кровати.       — Я тебя безумно люблю! Господи я прошу тебя!.. — так, что эхо от потолка отдалось, протянул он. Нигма поощрительно погладил его по бедрам и вернулся к прежнему, хаотичному и рваному темпу, буквально втрахивая измученную «птичку» в кровать.       — Произнеси моё имя, — потребовал.       — Эдвард, Эдвард, Эдвард, ах, Эд, боже, я так люблю тебя, Эд, — задыхаясь, полушептал-полустонал Освальд, и вскоре внутри что-то словно взорвалось, растекаясь приятным теплом в животе, даря долгожданное полное расслабление. Нигма плавно вышел из него, тяжело выдохнул, подавив отдышку от такого горячего, качественно секса и потянулся за ключом от наручников.       Обычно Эд почти сразу уходил, но в этот раз Освальд цепко поймал его запястье и глянул на него настолько затравлено (а актерского таланта ему не занимать), что какая-то часть, которая была тем самым Эдом из участка, а не Загадочником, который медленно, но верно овладевал его разумом, сдалась, и Нигма устроился рядом, рассеянно перебирая волосы любовника. Кобблпот по-доброму, скромно и совершенно влюблённо улыбался. Он надеялся, что когда-нибудь Эдвард сам примет свои чувства, которые уже были так очевидны. Когда-нибудь он скажет ему те три слова. А пока они будут понимать всё без них.       — Может, так даже лучше, — пробормотал сам себе король преступного мира.       — Что? — Эд удивленно и совершенно не проницательно заморгал. Освальд фыркнул, улыбнулся и потянулся за еще одним поцелуем.