Тик-так

      Тик-так.       Высокие часы в гостиной доктора Джекилла бесят Хайда так сильно, что невольно ему хочется разбить их тростью, искорежить, изувечить, отомстить тому, кто купил их! Проклятый Джекилл, урод, монстр… Хайд сглатывает, обнимая трость с красивым металлическим набалдашником, наверняка очень дорогую и ценную доктору, и затем переводит взгляд на окно. На улице темно, только фонари горят тусклым, мутным светом, который и не различишь за их закоптившимся стеклом. Эдварду нравится этот свет, хотя душа его черна и не имеет даже самого маленького и слабого белого огонька. В мрачной гостиной — она всегда становится такой с наступлением ночи — становится скучно, Хайд решает выйти из дома.       Тик-так.       Надоедливые часы отвлекают его у самого выхода из большой комнаты, тонкие длинные пальцы Хайда слишком сильно сжимают дверную ручку, до боли и красноватых следов, которые не пройдут еще минут десять. Пусть. Может, они останутся еще и Джекиллу, будут напоминанием о том, что он сотворил по собственной глупости и бросил. Хайд никогда не признается, что доктор для него уже давно, с самого псевдо рождения, не просто идиот-экспериментатор. Создатель. Отвратное слово, оно бесит Эдварда, он старается не упоминать его даже мысленно, но, став человеком, так сложно быть пустым. А он хотел бы, может быть. Хайд не знает.       Тик-так.       Эдвард, замерший подле двери, тихо взрыкивает и резко открывает ее, неслышно, крадучись добирается до лаборатории и выходит из дома, оставаясь незамеченным. Почему-то даже на улице он слышит мерное тиканье часов, сводящее его с ума. Он обязательно разобьет их, только как под утро вернется в гостиную, разобьет и превратится в Джекилла, пусть тот, очнувшись, увидит то, что сделал Хайд! По его вине. Только по его. Ведь не случись ужасного эксперимента, все было бы иначе, может, Эдвард бы так и оставался где-то в глубине сознания доктора, а не бродил холодной ночью, кутаясь в черный, слишком большой для него плащ.       Тик-так.       Вечные лондонские тучи расходятся, словно боясь маленькое опасное чудовище, выбравшееся на улицу. Хайда это даже обижает, ведь сегодня у него нет настроя ломать что-либо. Он только позволяет себе прогуляться по чьей-то небольшой клумбе, топтая алые, под цвет крови, розы. Нога его замирает около большого и красивого белоснежного цветка, Эдвард задерживает дыхание и, совсем не владея своим телом, садится рядом, на погибшие из-за него растения. Эта роза очень странная, наверное, ей нравится свет луны, появившейся на небе. Хайд понятливо кивает и отсаживается в сторону, чтобы не мешать белым лучикам.       Тик-так.       Он начинает говорить с розой, словно та — лучший его и единственный друг. Хайд рассказывает ей обо всем: о своей жизни, об ужасном докторе Джекилле и даже противных часах, которые он слышит всегда. Роза не отвечает, но Эдвард искренне верит, что она его просто внимательно слушает и точно не боится. В его глазах мелькает какое-то детское счастье, он осторожно касается колючего стебелька, гладит и смотрит в небо, незло скалясь. Может, он бы даже улыбался, если бы умел, если бы душа его не была совершенно черной. Роза, кажется, находит в нем что-то хорошее, и пронизывающий ночной ветер позволяет ей коснуться ладони Хайда нежным лепестком.       Тик-так.       Он просидел рядом с розой всю ночь и, вернувшись домой, даже не стал разбивать часы. Эдвард чувствует что-то незнакомое, подобие душевного спокойствия. Должно быть, это подарок розы. Хайд испытывает странную потребность в ней, как может обычный человек нуждаться в себе подобном, он будто… Влюбляется? «Любовь к розе невозможна!» — скажет любой чопорный лондонец, которому Хайд без раздумий вскрыл бы горло когтями. Он любит розу и дает ей, наверное, самое необычное для розы имя — Уайт. Оно идеально подходит такому красивому цветку.       Тик-так.       Хайд приходит к розе каждый день, говорит шепотом, будто боясь, что от громких звуков прелестные белые лепестки осыпятся, испугавшись. Впервые Эдвард не хочет кого-то пугать, все чаще он странно скалится, любуясь луной и наслаждаясь обществом Уайта. Из умных книжек Джекилла Хайд знает, что розы имеют свойство умирать, но Уайт особенный, уже больше недели он стоит и питается лунным светом, совершенно не собираясь покидать живой мир. Эдварду кажется, что его чувства взаимны, раз роза старается задержаться на этом свете. Ради него.       Тик-так.       Кажется, будто теперь всегда будет так. Хайд уже не злится на часы, он смотрит на них даже когда тело под властью Джекилла, он ждет часа, чтобы побежать к розе и просидеть с ней очередную ночь. И вот часы бьют полночь, Эдвард срывается с места, быстрыми неслышными шагами добираясь до двери и сбегая на улицу. Он несется к Уайту, желая поскорее увидеть красивые белые лепестки и тонкий колючий стебель, который до сих пор ни разу не поранил его. Но, добежав до заветной клумбы, Хайд не видит белоснежного, почти светящегося изнутри цветка. Слышится рычание, Эдвард бросается на колени, роясь в клумбе, и в конце концов находит у самой земли кусок стебля, растущего из земли. Уайта срезали.       Тик-так.       Вся человечность, появившаяся в Хайде, мигом пропадает, он завывает с животным отчаянием, бросается топтать то, что осталось от возлюбленной розы, он плачет, скулит по-звериному, проклиная весь белый свет, весь Лондон и даже луну, что не смеет теперь показываться из-за туч. Ей, должно быть, стыдно, раз она не углядела гибели своего ребенка, что питался каждую ночь ее светом. Хайд рыдает, царапая лицо и вырывая черные как уголь волосы, он бежит, не разбирая дороги, подальше от проклятой клумбы, где нет и не будет больше никогда того, что он полюбил всей своей проклятой душой.       Тик-так.       Он все же разбивает ужасные часы, как разбивает еще десяток окон и витрин.