цвет времени

//

Шелковистые лучи послеполуденного солнца робко проникают в захламлённую комнату, находящуюся под самой крышей. Лёгкая розоватая ткань текучими переливами струится по худеньким плечам. Подол длинного платья еле слышно шуршит по деревянным половицам, поднимая в воздух прозрачные пылинки. Воздух вокруг напоен ароматами новых, ещё не вскрытых, маслянистых красок и нагретого старого дерева. Невесомые касания карандаша по белому полотну оставляют после себя очертания будущей картины. Точным отработанным движением прорисовывает первую важную силуэтную линию. Отрывает взор от холста и критически осматривает его. Бросает мимолётный взгляд на неподвижную фигурку модели. В той части мансарды свет преломляется, создавая некое подобие тени, и застывший силуэт кажется мраморной статуей, выполненной рукой искусного скульптора. Чарующее зрелище для простого обывателя. Для человека искусства – кропотливая бессонная работа. Тишина стоит густая и плотная. Звуки шумных праздных улиц не долетают сюда, разбиваясь о мутные закопчённые стёкла. Юноша - художник снова поднимает голову и придирчиво кривит тонкие бледные губы. Крупные капли пота катятся по вискам, застилая глаза. Становится ужасающе душно, но открытие маленького окошка равносильно убийству капризной музы вдохновения. Снова берётся за картину, утирая лоб кружевным белым платком. Мечты о создании гениального шедевра уносят его прочь из приземистого скучного мира. Тихий скрип заставляет его недовольно глянуть поверх мольберта. Дорогой мягкий карандаш падает на пол, ломаясь у основания. — Это невозможно, Тэхён! Сказал же тебе не двигаться! – досадливо выкрикивает он, резко бросая всё. Пристыженный юноша, заливаясь розовой краской, в тон пышному платью, надетому на нём, неловко переминается с ноги на ногу и опасливо косится в сторону взбешённого шатена. Тот напряжённо вплетает в жёсткие кофейные волосы мозолистые пальцы, оттягивая пряди. Тэхён неслышно вздыхает и, осторожно спускаясь с импровизированного помоста, на цыпочках подходит к художнику. Несмело обхватывает его лицо руками и прижимает к своей худощавой груди. Чужие сильные ладони опускаются на его точёную талию, комкая многочисленные складки на ткани. Сухие губы незадачливого натурщика успокаивающе касаются вихрастой макушки. С секунду он молчит, боясь обронить хоть одно лишнее слово и вновь всколыхнуть мрачную бурю грубых слов. — Прости, Гукки, я не хотел. Прости. В следующий раз я даже не шелохнусь. Буду стоять, как каменный. – нежно воркует Тэ и вновь вдыхает привычный едкий запах ацетилена, от которого щиплет в носу. Он не отвечает, тянет его, усаживая к себе на колени. Поддевает одним пальцем едва-едва прикрывающий плечи волнообразный волан и небрежно проводит губами по открытому участку молочной кожи. Мальчишка слегка вздрагивает. Сужающийся многослойный подол сковывает движения, тяжёлые белые банты, декорирующие струящуюся юбку, добавляют одежде неуместную громоздкость. Молодой художник ненадолго отстраняется для того, чтобы снять бархатный серый пиджак. Тэхён заинтересованно следит за тем, как он остаётся в одной мятой застиранной рубашке. Хитро тянется к не стянутой официальным стоячим воротничком шее Чонгука и ловко расстёгивает пару медных пуговиц. Жадно облизывается, прикидывая как бы поскорее скинуть ненавистное, одолженное у располневшей кузины Чона, платье. Шершавая ладонь ложится на щёку и в одно мгновение его втягивают в продолжительный чувственный поцелуй. Немного приоткрывает рот, играючи прикусывает чужую губу. Переводя дыхание смотрит в чужие глаза затуманенным, пьяным взглядом. Учащённо дышит, собираясь уже наконец сбросить мешающую материю, но шатен резво перехватывает руку, останавливая. Непонимающе косится на него. — Пожалуй, не сейчас, принцесса. Прибери здесь всё, а я схожу в центр за новыми листами и акварелью. Обиженно хмурит брови, но послушно встаёт и отходит на пару шагов. — Опять будешь работать на пленэре, рисуя акварельные этюды для мелких скупщиков? – в голосе слышны едва уловимые нотки желчи. Художник одаривает его красноречивым горестным смешком. Парень закрывает глаза и сильнее сцепляет руки в тугой замок. Конечно, бесполезные наброски городских видов и умелые копии – вот на что они живут. Юноша, подойдя к дубовому шкафу ещё времён расцвета ампира, вытаскивает из него более менее приличный костюм и со вздохом принимается искать чёрный галстук-бабочку, вошедший в моду не так давно. Тэ качает головой и, сняв со спинки стула искомый предмет, подаёт его Чону. — Гук, мне просто жаль тебя и твой талант. – мальчишка в волнении откидывает с лица пшеничного цвета волосы и в его медовых глазах появляется негодующий полубезумный блеск. – Тебе действительно дано это свыше. Ты можешь создать настоящий, поистине гениальный шедевр! Тогда почему? Почему эти узколобые салонные критики так беспощадны? Почему нам приходится ютиться в этой…этой —он не договаривает. В конец расстроенный и сбитый с толку, подходит к подоконнику, выглядывая во двор, где своим чередом идёт умеренная жизнь обычных, ничем не примечательных, людей. В голове предательски крутятся пессимистические мысли. В довершение ко всему из-за противного материала голое тело начинает зудеть, покрываясь красноватыми раздражениями. Крепче упираясь в ободранный край, он почти полностью переносит вес на руки. За спиной слышится возня. Чонгук снимает с крючка потёртую шляпу и выходит в прихожую. — Не все становятся великими. Истинный же художник живёт впроголодь ради своей единственной любви – искусства. – бросает он напоследок и громко хлопает дверью. Светловолосый юноша оборачивается, но встречает только удушливую пустоту маленькой коморки, служащей им разом и жильём, и обедней, и мастерской. Проглатывая тугой комок в горле, задёргивает тёмные занавески и выходит на середину. С наслаждением скидывает с себя до одури надоевшее платье, брезгливо откидывая ногой бесформенную груду. Обнажённый, полностью открытый, рассматривает себя в залапанном зеркале напротив. Для двадцатидвухлетнего юноши у него на редкость худощавое телосложение, миловидное лицо с аристократическими тонкими чертами, бледная кожа и медовые глубокие глаза. Кажется, именно их в нём больше всего любил Чонгук. Впервые они встретились полгода назад на Монмартре. Юноша по привычке прогуливался среди пёстрой разряженной толпы, лениво всматриваясь в десятки лиц молодых дарований. Бросал мимолётные скептические взгляды на холсты, но одинаково во всех разочаровывался. К сожалению, ничего интересного для себя Ким не находил. Все они занимались обычным подражанием полотнам знаменитого Гюстава Курбе, принятыми за идеал. Неожиданно что- то заставило юношу остановиться перед одним из мольбертов, за которым работал странный темноволосый парень, который был столь увлечённый рисованием, что не замечал намеренно громких шёпотков светских дам, желающих привлечь внимание красавца. В нём присутствовало неуловимое отличие, в манере его живописи, перемешиваясь с общепринятым реализмом, было что- то ещё. Кисть в его руках приобретала стремительность выпущенной из револьвера пули, неровные светлые мазки при ближайшем рассмотрении складывались в единый сюжет. Тэхён, очарованный, не мог оторваться от созерцания работы этого незнакомца и, к несчастью, тот заметил его. Складывая баночки с красками, как бы ненароком поинтересовался не хочет ли он сходить вместе с ним выпить абсента. И Тэ, не задумываясь, согласился. В безмолвный вечер под звёздами Ким был просто опьянён красивыми речами ветреного художника, грезившего мировыми славой и признанием. Он доверился ему, безропотно и покорно. Обещал много и несбыточно. От выпитого алкоголя и искристой магии момента кружилась голова. Только, вот незадача, сказка погасла вместе с приходом оранжевой зари, а на её место пришло…то, что происходит сейчас. Устало вздыхает, наспех переодевается в старые брюки и залатанную рубаху, принимаясь за свои каждодневные обязанности вроде готовки и оттирания от скрипучих половиц разноцветных пятен. В повседневной рутине проходит около часа. Тэхён бросает нетерпеливый взгляд на, временами барахлящие, часы. Подмечает, что прошло уже около часа. Чонгука всё нет. Остановился, чтобы поболтать со знакомыми? Зашёл в бар и вернётся вдрызг пьяный? Тэ садится за небольшой обеденный стол, упирая локти в жёсткую поверхность. На него накатывает беспомощная тоскливость вперемешку со злостью. Хочется насолить Чону, дать почувствовать своё волнение в полной мере. Мстительная улыбка мелькает на его красивом лице. К примеру, можно выкинуть в окно эти удушливые английские папиросы, присланные молодому художнику другом по переписке. Точно, неплохая идея. А потом можно сказать, что не знает куда, они подевались. Уже встаёт, чтобы осуществить коварный план, но тут же плюхается обратно на стул, понимая, что сделать подобное не в силах. До крови закусывает губу, взглядом обводит великое множество, накрытых ветхими тряпками, незаконченных или попросту брошенных, картин. В тусклом свете, едва пробивающимся сквозь плотные занавески, полотна кажутся забытыми изнеможёнными призраками. Тэ бесшумно подходит к одному из них и порывистым движением срывает кусок грязной ткани. Ему открывается собственный портрет в полный рост. Немного печальный взгляд, игра света с тенью ломают фигуру, делая её более утончённой, более женственной. Кремовое однотонное платье с манжетами и модная шляпка, увенчанная букетиком свежих маков. Вроде всё идеально, но Чон, возненавидел эту работу с первого взгляда, назвав «своим личным позором». Она была первой из бесконечной вереницы. Ким закрывает глаза, но образ с холста стоит перед глазами, не отпуская, сдавливая горло железными обручами. Ему обещали кинуть под ноги весь мира, а кинули в итоге собственную сломанную жизнь. Как до этого дошло? Солёные дорожки катятся по щекам, обжигая нежную кожу. Утирает сырость под глазами рукавом, точно маленький ребёнок. Будто под гипнозом продолжает смотреть на злополучное полотно. Необъяснимая смесь горечи и несправедливости захлёстывает его. Дышит урывками, выхватывая живительный кислород по кускам. Пальцы касаются другого куска материи, собираясь сдёрнуть и его тоже. — Я же говорил тебе не трогать неудачные наброски, не так ли? – останавливает Тэхёна властный вкрадчивый голос. Шмыгает носом и, не оборачиваясь, тихо спрашивает: — Почему ты не закончил их? Чонгук скидывает на единственную кровать купленные им вещи и почти вплотную подходит к Киму. Касается прядей на затылке, несильно сжимает, заставляя прогнуться и откинуть голову так, чтобы встретиться взглядами. — Иди умойся. Тебе совсем не идёт зарёванный вид. – вкрадчиво, приторно-сладко. Холодная вода отрезвляет, помогая собраться с мыслями и прийти в себя. Подхватывает лежащее рядом полотенце и насухо утирает, блестящие от скользких влажных дорожек, лицо и шею. Оборачивается, приоткрывает рот, чтобы что-то сказать и нос к носу сталкивается с Чонгуком. Непроизвольно краснеет, отводя взгляд, когда художник осторожно надавливает большим пальцем на нижнюю губу. Тэ тянется к нему, уже предвкушая то, что последует дальше. Но шатен отстраняется, продолжая гипнотизировать юношу взглядом. Тэхён непроизвольно принимает навязанную Чоном игру. Ким медленно опускается на колени, не разрывая зрительного контакта. Проникновенный долгий взгляд художника надламывает волю, заставляя сделать всё, что тот захочет. При виде напряжённого вставшего члена Тэхён облизывается и, недолго думая, вбирает крупную головку в рот. Ощущает горячие волны возбуждения, растекающиеся по телу вместе с неопределённой смесью эмоций. Помогает себе рукой, проходясь языком по все длине. Горьковатый привкус естественной смазки мешается с собственной слюной. Чоновская тяжёлая ладонь ложится на затылок, заставляя заглотить глубже. — Возьми глубже, принцесса. Чтобы до горла достал. – с частыми паузами, остановками после каждого слова. Юноша послушно исполняет просьбу, самодовольно подмечая, что дыхание Чонгука становится хриплым, отрывистым. Кажется, он уже на пределе. Сдавленный стон, Тэхён конвульсивно впивается короткими ногтями в чужие бёдра, чувствуя, как глотка заполняется вязкой белой субстанцией. Подавшись назад, вытирает губы тыльной стороной ладони и, поморщившись, встаёт. — Хорошая работа, mon amour*, но я не это имел в виду. – выдаёт насмешливо, заправляя рубашку обратно в штаны. Ироничное обращение служит неприятным напоминанием о его роли здесь. По лицу гримасой пробегает отголосок истинных душевных терзаний, но стоически сдерживает истерический порыв. Отворачивается к столу, лживым будничным тоном спрашивая не хочет ли Чон вместе пообедать в каком -нибудь недорогом ресторанчике неподалёку. Получает ожидаемый отказ, оправданный приглашением от очередного приятеля-неудачника. Чистая фальшь. Тэхён ведь уже давно не маленький и знает куда и зачем Чонгук ходит по вечерам. Сердце глухо ударяется о грудную клетку. Пропускает удар. Терпимо, вроде. А собственно говоря, на что он рассчитывал? У них ведь свободные отношения. Без обязательств и привязанностей. Ведь это так чертовски модно и современно в распущенном многомиллионном Париже, что аж челюсть сводит от жгучего желания уничтожить похабную тенденцию. Возможно, ударяет кулаком по столу громче, чем следовало. — Что -то не так? – вопросительно выгибая бровь, с лёгким намёком на удивление. Сдержанно кивает, когда хочется закричать и выплюнуть в лицо все те слова, что месяцами накапливались, тасуясь между собой, образуя гневную тираду, после которой остаётся только дверью хлопнуть и уйти навсегда. Знает, что не может насовсем. Знает, что в конце концов вернётся. И потому оставляет всё как есть. Пускай не сегодня и не сейчас, но… — Хочу ещё немного поработать пока солнце не село. – сидя на кровати и вертя в руках прямоугольную коробочку с красками, говорит он. – Кажется, у меня наконец - то родилась достойная идея для картины. – небрежно, словно от этого вовсе не зависит их существование. – Думаю, тот шикарный наряд, что я купил тебе на прошлой неделе идеально подойдёт. – встаёт и размашистым быстрым шагом подходит к ещё неубранному мольберту. – Переодевайся.

///пошёл к чёрту, le diable**///-

раненой птицей бьётся одна – единственная фраза в пугающе пустом сознании. — Да, хорошо. – проглатывая накатывающую ярость, умело маскируя её под усталость. Преодолевая первую неловкость, Тэхён туго затягивает сложную шнуровку и приглаживает атласную желтоватую материю. Завязывает ленточный пояс чуть ниже положенного, чтобы лиф платья не топорщился на плоской груди. Украдкой поглядывает на Чона, пробующего на деревянной палитре новые сочетания. Тихо фыркает и откидывает занавеску, пропуская рассеивающийся густой свет в комнату. Для пущей убедительности берёт в руки веер старой отделки и загадочно прикрывает им часть лица. Соблазнительно, наверное, смотрится. На деле же очередная удачная уловка, чтобы никто ни о чём не догадался. Прикрывает бархатные ресницы, выгибаясь до хруста в позвоночнике. Как он и просил. Чувственно и с присущим смешливым бульварным девицам легкомыслием. До окостенения знакомая тропинка. Даже не пытается предложить что- то новое. Ведь Чонгуку явно нравится. По горящим пьянящим вдохновением глазам всё ясно. Фантазия юного художника, кажется, напрочь стирает из его сознания тот факт, что Тэ вообще-то не заранее проплаченная натурщица с округлыми в нужных местах формами и призывными изгибами. Раздирает изнутри стоит только допустить мысль о том, что в такие моменты одухотворения Чон представляет вовсе не его. Темноволосый, не отрываясь от контура будущей работы, свободной левой рукой делает ему знак склонить голову набок. Замирает, жалея только о том, что так и не успел нормально пообедать, а стоять так не меньше двух часов. Шуршание грифеля по бумаге и слабый писк в углу – звуки, возвещающие о том, что они пока ещё в реальном мире. Но грань постепенно стирается, когда минует около получаса. Конечности начинают затекать и неметь, моля о хотя бы минутном перерыве. Тэ из последних сил борется с собой. Беспощадный голод даёт о себе знать, как всегда, не вовремя. Держится исключительно на упрямстве и извращённом,неправильном чувстве морального мазохизма. Что делает его таким? Каким термином описывается эта нездоровая подобострастная привязанность к этому человеку и его умениям? Он задаёт себе эти вопросы каждый раз, прокручивая снова и снова, словно испорченную киноплёнку. Сколько времени проходит Тэхён не знает, но догадывается, что немало. Он уже не видит, но чувствует его взгляд. Кажется, происходит какая-то заминка. - Пожалуй, хватит. – отпивает из всегда стоящей под рукой фляжки. – Важные фигуры я уже нанёс, осталось только фон проработать. – садится на стул подле своего творения, закидывая одну руку на спинку. – Не хочу писать эту конуру. Побродим завтра по улицам в поисках чего-нибудь особенного? — Если только разрешишь надеть нормальную одежду. – парирует Ким, получая в ответ недвусмысленный короткий смешок.

***

Чонгук, спотыкаясь на каждом шагу, спешной походкой скользит по мощёной узкой улочке. Сердце трепыхается в груди так, словно в него только что всадили толстую медицинскую иглу. Дышит грузно, зорко смотрит по сторонам, выискивая хоть малейший намёк на какую-либо угрозу. В голове крутятся неутешительные мысли по поводу судьбы своей картины, отданной на выставку буквально вчера вечером, перед самым закрытием Квадратного салона. Отшатывается чересчур резко от запылённых лап кучерявой весёлой дворняжки. Подбежавший следом краснощёкий мальчишка грозит непоседливой собачонке пальцем, заливаясь радостным смехом. Разукрашенный оттенками осенней поры, Париж живёт и дышит вместе с населяющими его людьми. Убегающие под бугор дорожки, запах свежего хлеба и бесконечный весёлый гвалт возглавляют новый, особенный для молодого художника день. Никогда в жизни он не был так взволнован, как сейчас. Сталкиваясь плечами с прохожими, тут же немногословно извиняясь, он вновь и вновь досконально прокручивает все вариации возможного поворота событий. Небо тяжело нависает, готовое разразиться первым холодным дождём. Поднимает взгляд от земли, понимая, что остаётся совсем немного до выставочного зала. Голые деревья ободряюще покачивают тёмными ветвями. Оборачивается, надеясь, что кто-то окликнет, втянет в беспечный разговор и он получит какую-никакую отсрочку. Кусает губы до проступающих капель крови, когда осознаёт равнодушие толпы. Заступая на раскрошившийся каменный порог, вновь запрокидывает голову. Вчера он не мог уснуть и до рези в глазах смотрел на звёзды. Далёкие и оттого идеальные. Накручивать себя стало бесполезно и на место болезненного трепета пришло тупое безразличие, уничтожающее не хуже открытой рваной раны. Тэхён, делавший всё это время вид, что спит, подошёл к нему, шлёпая босыми пятками по скользкому полу, и обнял. От его рук по заледеневшему телу прокатилась тёплая волна. Появилась расслабленная тягучая дрёма. Было в этом что-то родное, домашнее и забытое. Они ничего друг другу не говорили, но, когда с тёмного небосвода сорвалась, ярко разгоревшись в последний раз, умирающая звезда, загадали они одно и тоже. Чонгук в эту секунду, кажется, любил Кима больше всего на свете. Любил тогда и любит до сих пор. Стоит покончить с бесконечным неприкаянным шастаньем и со всей этой салонной муторностью. А вернувшись же, излить душу единственному, кто был с ним все эти непростые месяцы. От красивого видения их счастливого будущего, он жмурится до цветных пятен перед глазами. Только бы не слишком сильный ливень зарядил. Для таких двух важных перемен в его жизни нужно выглядеть солидно. Целиком уверенный в себе и своей работе, решительно ступает в наполненный томительной неизвестностью полумрак просторного холла. Проходит дальше и оказывается в величественном арочном зале, матово сверкающим в свете золотых канделябров. Бегло цепляется взглядом за спины жеманных, строящих из себя заядлых ценителей живописи, гостей. Старается приметить более значимые лица из всех присутствующих, чтобы после беспристрастной оценки жюри, знать с кем и как себя вести. Почтительно улыбаясь, проворно лавируя среди аристократии. Моментально узнаёт своё полотно среди прочих. Четвёртое справа в третьем ряду. Задирает голову и нервно теребит манжеты на рукавах парадной рубашки. В глазах появляется лихорадочный, нездоровый блеск, который, впрочем, довольно быстро потухает. Смиренно опустив голову, ждёт пока степенная процессия из четырёх, одобренных правительством, критиков подойдёт. Тревожно на душе становится и во рту сухо становится, когда видит, как вновь и вновь отвергаются молодые таланты, использующие новые, а оттого чуждые консервативному обществу, методы. Готов рвать на себе волосы, когда отказывают даже Ренуару, которого Гук в тайне считал настоящим мастером своего дела среди молодняка. Опускает глаза на выложенный персидской кремовой плиткой пол. Заламывает пальцы, страшась неумолимого приближения своей очереди. Затея с выставлением первой оконченной картины теперь кажется такой же глупой, как и идея носить воду решетом. А может ещё не поздно уйти? Добраться до дома и… — Пожалуйста представьтесь, молодой человек. – приятный бархатистый баритон касается обострённого слуха. — Чон Чонгук, месье. Проходил практику у месье Планеля, сейчас же практикуясь самолично, на дому. – скороговоркой выдаёт, заливаясь мальчишеским румянцем. Пожилой мужчина запускает руку в свою редкую козлиную бородку и внимательно смотрит на Чона. После же удовлетворённо кивает и, повернув голову в сторону своих коллег, предлагает приступить к оценке. Зажмуривается так крепко, что перед глазами появляются цветные точки. Тело, моментально покрывшиеся ледяной испариной, начинает несильно дрожать. Внутри всё обрывается. Он ждёт окончательного вердикта судей, чувствуя неимоверную жизненную важность момента. Кажется, от несвойственного его характеру чрезмерного волнения, ведёт из стороны в сторону, как перед обмороком. Возможно, конечно, ему лишь показалось, но на его работе критики задержались гораздо дольше, чем на остальных. — Какой свежий и колоритный фон, несмотря на многоразовую переработку. Это озеро Домениль? – задумчиво, с нарастающей постепенно энергией, спрашивает коренастая крепкая женщина. Темноволосый юноша сдержанно кивает, улавливая незримую перемену в поведении несведущих любителей. Кажется, он выиграл козырь, понравившись этой пожилой барышне. Осталось только роковое мнение этого высокого джентльмена в круглых очках. До бесконечности долго тянутся минуты. Уже не знает куда себя деть. О приличии и манерах забывает и откровенно, в упор пялится на главного. Тот сосредоточенно созерцает, выискивая мельчайшую деталь несоответствия, совершенно позабыв о своём деле. — Знаете, — не отрываясь спокойно выдаёт. – впервые в жизни я не хочу отказывать столь талантливому художнику, как вы. Однако же, принять полотно я, к сожалению, не могу. Дело не в фоне и не в деталях, просто фигура девушки, на которую акцентировано внимание, анатомически неправильна, чересчур вульгарна, что ли. – вновь прикладывает палец к подбородку и с грустью смотрит прямо в ошарашенные глаза Гука. – Боюсь, что такую картину никто не купит. В душе со звоном лопаются последние нити надежды. В ушах громко шумит кровь, заглушая саркастический ропот, которым наполняется богато убранный зал. Будто прикованный, остаётся стоять на месте, когда люди начинают понемногу растекаться по всему периметру. Впервые в жизни терпит столь ломающее поражение, сравнивая его, скорее, с крушением. Крушением всех мечт и перспектив на будущее.