Узоры на твоём теле.

«Что такое любовь?» Этот вопрос весь урок красуется у меня в тетради. Дебильное сочинение на дебильную тему. Мне ли знать, что это такое? Единственное, что я сейчас хочу сделать, это разорвать эту дебильную массу из древесины и осыпать училку этими хлопьями. Чтоб она познала мою любовь в буквальном смысле. Интересно, что пишет Фишер? Вот он, объект моей настоящей любви. Сидит, постукивая ручкой по пластиковым губам. Давно не мытые волосы в хвостах смешно пружинят на каждое действие, тонкие руки со следами чёрного лака лежат на парте, как неживые. Давно ли я влюбился? Да, наверное, уже как полгода назад. Сначала это было смутное чувство, прятавшееся под толстым стеклянным колпаком. Я думал, что это ненависть. Не умею думать. Идиот. Я немало досаждал Салли, которому и так доставалось. Потом я разглядел под стеклом симпатию. Этот паренёк мне явно нравится. Как она переросла в полноценную любовь — я понятия не имею… Может, это произошло в тот момент, когда Джонсон толкнул меня в столовке? Тогда я уронил свой гамбургер, и Фишер отдал мне один из его обеда. Или когда нам пришлось делать в классе задание в паре? Или когда я, идиот и дебил, написал ему записку с признанием и потерял в туалете? А он нашёл, вот же чёрт, нашёл и утешал меня. Не думаю, что он понял. Или понял, но молчал. Сал вообще очень умный и внимательный, такой серьёзный, такой… А вот я действительно идиот. Настолько, что мой краш вообще не знает о моей к нему привязанности. Потому что я делаю вид, что ненавижу его. До сих пор. Я ненавижу его волосы цвета морской воды на дне Марианской впадины. Я ненавижу пронзительный взгляд его льдисто-голубых глаз. Я ненавижу царапинки, оставленные на его протезе, ненавижу его тонкие запястья, ненавижу до ужаса худые ноги… Ненавижу до такой степени, что люблю. Урок заканчивается, и я мгновенно закидываю всё в портфель и ухожу. Лишь бы не видеть, как Джонсон ждёт своего друга (в чём мы оба не уверены) как преданный сторожевой пёсик. Буэ. На следующий день пришлось доставать из рюкзака символические солнечные очки, ибо все девушки в школе разрисовали себя узорами. Даже Эшли, которая, скорее, раскурочила бы свой моцик, показывает всем цветы на руках. «Мехенди, — объясняет она. — Древневосточный узор, который девушки носят, как обереги. И это довольно красиво.» Объясняет, конечно, не мне. Я подслушиваю. Фигня какая-то. В общем, моё отношение к новой моде довольно понятно, но лишь до тех пор, пока… Пока я не оборачиваюсь, чтобы увидеть его. Сал идёт один. С поднятой головой, уверенно, держа руки на лямках рюкзака. А на руках красуются стебли неведомых растений, листочки, точечки, завитки… И выглядит это не по-бабски, а довольно красиво. Но меня-то уже не изменить. — Надо же, Фишер цветочки нарисовал! — я выполняю свой долг, тыкая пальцем в представителя чего-то там неформального, а всё внутри болит и просит заткнуться. — А на ебле своём начиркать не забыл, Салли-кромсали? Поглядите, настоящий пидорас в естественной среде обитания! Ларри рядом нет, поэтому разворачиваюсь во всю свою скудную ширь. Но Фишер внезапно отвечает. — Если ты ещё живёшь в первобытном мире, то продолжай присваивать вещам гендерные стереотипы, Трэ-э-эвис. То, что я сделал понравившуюся мне татуировку, ещё не значит, что я отношу себя к представительницам прекрасного пола. А жаль… — Так что будь добр помолчать. А что я могу сказать? За меня всё скажут мои кулаки. Но как только я замахиваюсь, Фишер смотрит куда-то выше моей головы. А в следующую секунду та огребает хорошего такого, смачного леща. *** Что такое любовь? Действительно серьёзный вопрос, над которым стоит подумать именно после драки и получения самой низкой оценки за просранное сочинение. Любовь это страдание. Любовь это отказ. Боль, слёзы, кровь, горькое отчаяние и узоры на его теле, которые так чертовки хочется обвести пальцем. Но, конечно же, не смогу. И, наверное, никогда не смогу. Такой вот я сопляк, идиот и дебил. Любовь это лишения. Это отказ от принятых тобой правил, отказ от собственного «я» в пользу «я» другого. Это жертва. Любовь это отчаянный бросок в ничего. Когда ты решаешься просто пойти и сделать, чтобы он увидел, чтобы он сказал. А от того, что он скажет, уже зависит — будет ли там что-то после каминг-аута или придётся жить спресованным насмешками всей школы. В первый раз я не скрываю свою робость перед ним. Вернее, я пытался, но выглядит убого, я прямо чувствую. Смотрю себе под ноги, шмыгая носом, отсчитываю шаги. Всё ближе и ближе к Салу. Тот стоит, выделяясь на фоне серой массы своими хвостиками, и, наверное, таращится на меня как на придурка. Потому что единственный способ сказать ему, что люблю, это сделать так же, как и он. Я останавливаюсь в шаге от Фишера, вместе с ним проводя взглядом по рыжим узорам на руках. Вернее, они не только на руках. На ногах, на животе, вообще на всём теле. По принципу «гореть, так гореть полностью». От отца попадёт крупно, ну да пох. Его взгляд буквально греет, и я словно варюсь в котле. Если ад существует, я попаду туда лишь за взгляд, это без сомнений. — Трэвис? Сердце вздрагивает от тихого удивлённого голоса. Это он мне?.. Мне? Так нежно и тихо — мне? — П-пойдём в туалет. Я хватаю его за руку и веду в спасительное место, где меньше людей. Слабак, тряпка, трус, идиот и дебил. И всегда им останусь. Боюсь поднять глаза. Боюсь увидеть отторжение, непонимание, брезгливость. Или услышать, что опоздал. Так боюсь, что жмурюсь и… И ощущаю на губах шершавые губы. Холодные, пахнущие мятной зубной пастой. Мою руку берут в свою, аккуратную и узкую, ладонь и проводят по мехенди пальцем. Я замираю с закрытыми глазами. — У тебя тоже по всему телу? — тихо и чуть радостно. Я киваю. — Покажешь? Что такое любовь? Это когда вы вместе, не смотря ни на что. Целуетесь в школьном туалете, проводя пальцем, губами, языком, — да чем угодно! — по узорам на желанном теле. Вот это и есть любовь. Так и напишу в следующий раз.