Чувство

На некоторых участках леса, идущего вдоль шоссе, все чаще появлялись лысые деревья. Я могла бы назвать их мертвыми, но не назову. Они мне нравятся. Сухие ветки торчат в разные стороны, а корни продолжают держаться за мягкую плодородную почву. Чуть дальше, тоже вдоль шоссе, растут сосны. Особенно привлекают к себе внимание те сосны, что растут отдельно от общей компании. Мне всегда кажется, что от них исходит энергия независимости, что они знают зачем тянутся ввысь, - это известно всем деревьям, - к солнцу. - У Вас все в порядке? Тёплый голос нарушил тишину, и я тут же отвлеклась от внутреннего созерцания. Я открыла глаза и встретилась взглядом со своим покровителем. Называть так мужчин старше себя, мужчин, имеющим влияние на твоё внешнее окружение и внутреннее формирование, актуально во все времена. Улыбка озарила моё лицо быстрее, чем мне бы хотелось. Я всегда улыбалась с ним чаще, чем мне хотелось. Серьёзной быть совсем не получалось. Рядом с ним я гасла, но только для того, чтобы мой привычный огонь не мешал мне погреться у его огня. Это было всегда приятно. Я растерянно почесала нос, вспомнив наш последний разговор. Я ведь не просто так прокручивала в голове философию деревьев. Мне необходимо было отвлечься. - Да, всё хорошо. Просто задумалась. Он продолжал пристально на меня смотреть. - Я прочитал Вашу работу, - он сделал паузу, чтобы пронаблюдать за моей реакцией. Слава Богу, он не заговорил про моё смс. На слове "прочитал" у меня чуть не обрушился весь мой мир прямо на сердце. Я пыталась всё-таки принять серьёзный вид, показать ему свою готовность обсуждать текст, написание которого заняло у меня несколько недель. Я сдерживала себя от вопросов, потому что знала, что он мне и так на них ответит. Он ведь все про меня знал, он умел меня предсказывать, и я любила это. Только с ним любила. Любой другой человек вывел бы меня из себя попытками прочувствовать моё настроение и повлиять на него. - Неплохо, но мне не хватило в ней… как бы выразиться… чувства. - Чувства? - Да. Знаете, Вы как будто ходите по минному полю, когда пишите. Боитесь слов, вернее использовать их неправильно, не по назначению, и из-за этого текст выглядит осторожным, он охватывает проблемы, которые Вас волнуют, но не проникает в них. Понимаете? Я слушала его внимательно, но поверхностно. Часто грешила этим. Я понимала, что он имеет в виду, и даже готовилась защититься и что-то сказать в свою пользу, но не стала. Потому что он был прав. - Я понимаю. Мне… мне сложно писать так, как Вы говорите. Мне кажется, что это обяжет меня к чему-то, к каким-то определенным формам мысли, которые в итоге могут создать мне проблемы в виде неправильного мнения обо мне и ложных ожиданий. Для меня нет ничего хуже этого. Я буду чувствовать себя как в кандалах… - Что Вы имеете в виду под «неправильным мнением»? - я знала, что он зацепится за эту фразу и пожалела, что произнесла её. - Ну… - я неопределенно пожала плечами, что обычно означало в наших беседах «Вы начинаете меня мучить». Он вздохнул. - Ладно. Опустим это. Мне совсем не нравится то, что вы никак не определитесь с собой. Я бы сказал, меня беспокоит это. Я знаю, Вы умная девушка и многое понимаете, но в этом-то и заключается Ваша проблема. Вы понимаете даже то, что Вам не следует понимать. Вы запрещаете себе чувствовать так, как хотите себя чувствовать. Вы продумываете каждое Ваше чувство. Попробуйте дать себе волю хотя бы на листках бумаги. - Я постараюсь, - с готовностью откликнулась я, воспринимая совет с той же серьёзностью, с какой я воспринимала все его советы. Я приду домой и сделаю то, что он сказал, потому что он считает, что это поможет мне, а я ему верю. Возможно, я запутаюсь в словах, мне будет сложно, может я даже разревусь на каком-то моменте и вытащу из себя нечто болезненное и мешающее мне… Но настанет момент, когда я снова замкнусь. Я выполню задание и буду ждать следующего. Такая форма зависимости от него, только потому, что в большинстве случаев он был прав, не нравилась ни ему, ни мне. Ему она не нравилась потому, что он хотел видеть меня более уверенной в себе и свободной от всех, включая и его самого, мне же не нравилась не сама зависимость от него, а её последствия: он влиял на моё настроение, я нуждалась в его поддержке в сложные моменты и искала одобрение, когда совершала нечто стоящее на мой взгляд внимания. Он кивнул мне в знак завершения нашей беседы и направился в другой конец зала к мужчине, который, казалось, давно ждал, когда же на него обратят внимание. Я насупилась и огляделась вокруг. Знакомые лица расплывались в улыбках и любезностях друг перед другом, их губы шелестели в разговорах. Мне захотелось уйти. Встреча авторов была в самом разгаре, но я определяла свои "начало" и "конец" всех встреч иначе. Начало — это когда ко мне подходил мой наставник. Конец — когда он оставлял меня. Он всё ждал, когда же я начну взаимодействовать с другими так же, как с ним, но шли месяцы, и я оставалась со всеми сдержанной. Я не назвала бы себя необщительной. Я не видела для себя здесь более интересного собеседника, чем он, вот и всё. Скоро он должен был прочитать лекцию для нас всех, но и эту часть я недолюбливала, хотя мне и нравилось его слушать. Мне приносило особое удовольствие общаться с ним тет-а-тет, все остальные виды общения меркли, как меркнут звёзды в небе днём… Я подумала о том, что могла бы составить текст, посвященный небу и вложить в него те переживания, которые происходили во мне в этом зале, каждый раз как в первый. Меня, против моей воли, вовлекли в разговор о современной литературе, плодовитых авторах и построении сюжетов. Я заскучала. Моё стремление избегать разговоров со своими коллегами по цеху было связанно с неуверенностью в себе. Я всегда чувствовала себя после таких бесед чуть ли не несчастной, потрепанной, не умеющей правильно использовать слова. Мои страдания были прерваны объявлением о начале лекции. Вот он, наш общий наставник, всегда уверенный в себе, умеющий создавать тишину внутри любого зала и любой души только затем, чтобы наполнить их своими знаниями, всегда пульсирующими энергией жизни. Все замолкли и погрузились в путешествие, в слова, уверенно звучащие и создающие особый мир. Лекция длилась всего час. За панорамными окнами зала сгустились сумерки. Накрапывал мелкий мерзкий дождик, его капли не стекали по стеклу, а плотно к нему прилипали. Я обычно уходила первая. Легко проскальзывала сквозь толпу после прощальных слов и исчезала, прощаясь односложно, даже нервно, боясь, что кто-то захочет составить мне компанию и пойти к метро вместе. Тем не менее, выпорхнув на улицу, я поёжилась от острых капель непрекращающегося дождя и замедлила походку настолько, насколько это было для меня возможным. Меня обгоняли, со мной прощались, но никто не пытался идти со мной в ногу. Слишком медленно, а я недостаточно интересна. Я улыбалась и кивала в ответ, удерживая себя от желания обернуться. - Ходите без зонта? Он меня догнал. Я улыбнулась и тут же стёрла с лица улыбку, чтобы не выглядеть глупо. - Все равно он мелкий. Вы тоже без зонта, - заметила я, ровняясь со своим идолом и подстраиваясь под его шаг, но он уже сам подстроился под мой, и это сочетание создало прогулочную походку, удобную для обоих. Про себя, в сердце, я называла его своим идолом и боялась этого звания. Разум боролся с ним, искал аргументы и недостатки в человеке, так много для меня значившим, и, конечно же, находил их. Мой идол, покровитель, наставник был тяжелого нрава, и об этом говорило его часто пасмурное в моменты задумчивости лицо, резкие жесты, смелые замечания. Он не терпел споров и не любил вступать в полемику. Тем не менее, он был мягок и тактичен в замечаниях, даже, можно сказать, бережен. Острота его слов сменялась помощью и поддержкой. Он оказывал их всегда неожиданно, чуть позже или чуть раньше, чем от него ждали, чем от него ждала я. И я вечно терялась перед ним. Иногда он заранее угадывал кризис моего настроения и предупреждал его, иногда он позволял впасть мне в отчаянье и лишь наблюдал — выплыву или нет. Я любила его любым. Да, любила. Теплой преданной любовью, какой любят самых близких людей, какими бы они не были. Не обращая внимания на резкости, но страдая из-за них. Я любила его скромно, ревниво и немного болезненно. На расстоянии. Я слишком уважала его, чтобы любить взаправду. Он любезно жал руки всем, кто нас обгонял. Мне действовало это на нервы. Совсем скоро нас разлучит перекресток, и мне хотелось поговорить с ним ещё немного. - Я думаю Вам нужно вырваться… - заметил он, когда мы остались вдвоем. До перекрестка оставалось всего несколько метров, - Вырваться из лап своей разумности. Почему Вы запрещаете себе чувствовать? - Я не запрещаю… - ну, вот, опять он за своё, я даже пожалела, что не убежала вперёд вместе со всеми. Мне было сложно поддерживать разговор о своих чувствах, потому что я правда слишком много думала, а все мои мечты, даже самые изощренные, всё равно подкреплялись разумными замечаниями. Я умела смотреть на проблему со стороны. И большинство чувств, которые я испытывала, мне виделись именно проблемой, - Я стараюсь быть практичной. Мы ходили по замкнутому кругу, и оба знали это. Я боролась с ним, сама того не желая. Мне не хотелось уступать потому, что уступив, я не знала, что получу взамен. Я боялась всего, что не могла предусмотреть, с чем не знала, как обращаться. Мне хотелось меняться, но не наугад, а с ориентиром и поддержкой. Можно ли ему об этом сказать? Он ведь совсем не обязан со мной возиться. Мысли пробегали у меня в голове тяжело, как слоны по стадиону. Я потёрла нос и смахнула с него капли дождя. Мы стояли рядом с трассой, на перекрестке, и смотрели друг на друга. «Не бросайте меня, пожалуйста. Хотя бы сегодня», - вертелось у меня на языке, но, я надеялась, что не в глазах. Из-за того, что он мне насоветовал, я уже чувствовала подавленность. Чувствовала. Чувство. Разве мало того, что я чувствовала подавленность, привязанность и многие другие эмоции? Да, этого мало. Я врала нам обоим. Я чувствовала всё поверхностно, и он имел в виду преодоление этой поверхностности, проникновение в глубину чувства, в его суть, цвет, форму, в саму жизнь чувства, а я блокировала всё это на корню. Такая честная, я врала всем и себе сама того не осознавая. - Вы на метро сейчас? - прервал он молчание. - Ага, спасибо за Ваши советы, - я не знала, стоит ли протянуть ему руку, пожмет ли он её, как всем остальным. Это такая мелочь, и мне было бы приятно, если бы она со мной случилась. - Не за что, - он улыбнулся и правда взял мою руку в свою, - Вы замерзли? У Вас рука холодная. - Нет, это так… Со мной такое бывает. - Давайте я Вас подвезу. Вы торопитесь? - Нет, я не тороплюсь… - ответила я быстрее, чем следует, боясь, что он передумает. Неловкость смешалась с радостью, я не знала, как мне реагировать, а, когда я чего-то не знала, я из-за всех сил старалась быть практичной. - Тогда нам туда, - он выпустил мою руку из своей и махнул в сторону парковки. Я поймала себя на мысли, что хочу вернуть его теплую широкую ладонь обратно. Согреться в ней, утешиться. Он галантно усадил меня в машину. Я уступала ему, слушала его движения. Сначала - когда шла с ним, теперь - садясь в машину. Я была немного пацанкой и не позволяла никому заботиться о себе, влетала в двери быстрее, чем для меня успевали придержать их и тому подобное. Я делала так всегда, но только не в его обществе. С ним мне не хотелось ничего делать, только следовать, слушать. Это происходило от того, что я доверяла ему. Я знала, что он никогда в жизни не причинит мне боли, не нарушит мой покой и не сделает чего-то лишнего. Он знал меру, знал что можно, а чего нельзя, и учил меня этому, а, если у меня вдруг зарождалось внутреннее противоречие, я могла открыто обсудить проблему с ним. Если я была не способна принять решение проблемы, которое он мне предлагал, мы придумывали вместе другое, более оптимальное и комфортное для меня. Это касалось не только моего творчества, но и жизни. В конце концов, и творчество, и жизнь тесно связаны друг с другом, ведь человек, личность переносит на бумагу, неважно типографской краской или акварелью, то, что ему уже известно, что рвётся из него, что его переполняет. И, если жизнь давит, стискивает, навязывает, то освобождение в творчестве становится большим, чем цель. Оно становится новой жизнью. Мы говорили об этом молча. Он внимательно смотрел на дорогу, но был рядом со мной не только как человек, сидящий на соседнем сидении. Он присутствовал везде. В машине, в воздухе, в моей голове. - Где Вас лучше высадить? Трасса освещалась фарами, зажженными осторожными водителями. Дождь немного усилился и скрёбся к нам в машину. - Возле любого метро. Я молилась, чтобы все метро сломались, закрылись, перестали существовать. Я мечтала о пробке, о красной линии на десятки километров, чтобы 10 из 10, а в конце пути — закрытое метро. Запахло включенной печкой. Я смотрела в окно, чтобы не смотреть на него. Тишина давила на уши, но слов, чтобы достойно её нарушить, я так и не смогла подобрать. Да и он был так погружен в дорожное движение, что я решила не рисковать. Метро совсем скоро, уныло пронеслось в голове. - Чем займётесь среди недели? Есть планы? - я вздрогнула от неожиданности присутствия его голоса в воздухе. - Конечно. Постараюсь сделать то, что Вы мне посоветовали. - А именно? - Чувствовать. Он припарковался рядом с метро, которое, к моему сожалению, не было закрыто на очередную реконструкцию, и строго посмотрел на меня: - Не впадайте в крайности. - Я не впадаю в крайности. Он вздохнул, я потянулась к ручке двери. Останови же меня, ну, пожалуйста. - Постойте. Я не верила собственным ушам. Замерла, сжимая ручку, но не поворачивая её. Сердце стучало о грудную клетку, и гул его отдавался в висках. - Не знаю, как это у Вас получается. Я говорю Вам что-то, советую. Вы слушаете меня и даже слышите, но всё равно всё делаете по-своему. Я не хочу вмешиваться, это Ваша жизнь и Ваше право, но я вмешаюсь, если Вы мне это позволите. Можем заехать, допустим, в кафе или ко мне, и нормально поговорить. Если хотите. Я боялась дышать, и мне казалось, что он слышит мое сердце и видит улыбку, вернувшуюся на моё лицо. Улыбку торжества и некой победы. Инстинктивную улыбку замечтавшейся девушки, но не понятную ей самой. - Хочу. - Так куда? - Давайте к Вам. Наверное. В кафе может быть шумно. Я устала от шума. Машина проехала вдоль тротуарной плитки и вернулась на трассу. Я отпустила ручку, но не села прямо, скрючившись в кресле и не отводя взгляда от пробегающих мимо домов. Я не знала, что я делаю. Меня и забавляло, и пугало это. Торжество перемешалось со страхом. От эмоционального перевозбуждения, от собственной смелости мне вдруг захотелось и улыбаться с ним, и капризничать. Вести себя увереннее и разрешить случаю взять всё в свои руки. Его руки. Он жил в тихом районе на краю города. Поднявшийся ветер срывал с деревьев рано пожелтевшую листву и кидал её к ногам прохожих. Маленький парк, расположенный между домами, шумел ветками. Серость дождя уступила место густой черноте вечера. Мой самый близкий человек сегодня вышел из машины. Я не дождалась его помощи и выскочила сама, тут же об этом пожалев. Мне не хотелось принимать решения и самостоятельно открывать двери. Не с ним. Не сейчас. Я боялась случайно, как это обычно бывало со мной, взвалить на себя за всё происходящее непрошеную ответственность. Я не хотела играть с ним. Я хотела, чтобы в нашей связи большая часть инициативы была на нём, чтобы он нёс ответственность сам и не обременял меня ей. Он понимал это, и я была ему благодарна. Я до сих пор не смогла построить отношения с каким-нибудь мужчиной из-за ответственности. Она всегда являлась камнем преткновения. Мужчины пытались подавить меня и, одновременно, вынудить брать ответственность на себя за то, что хотят они. За то, что они хотят меня. Это было ужасно. Я убегала, как напуганное животное, и никогда к ним не возвращалась. А теперь я с ним. Сегодня я с ним. Он не даст мне сбежать, потому что он тот, кто отвечает за всё. - Пойдем? - Пойдем. Я следовала за ним. Он пропустил меня вперёд, я неуверенно на него посмотрела, но пошла. Он умел направлять, не касаясь, я видела его силуэт рядом с собой краем глаза, улавливала его движения и повторяла за ним. Мы поднялись по ступенькам. Я так увлеклась этой своеобразной слаженностью в действиях, что чуть не споткнулась о ступеньку перед площадкой, когда он сказал, что мы пришли. Его квартира поражала своей простотой. Он жил… обычно. Многие думали, что он, возможно, богат. Да, он был богат, и богатство его проявлялось в простоте. Простотой глубокой и чувственной. Я испугалась. Вспомнила вдруг, что такого со мной ещё не бывало. Что я никому ещё не разрешала. Что всё обычно было лишь больной фантазией, очередной сублимацией, а теперь вот мы стоим здесь, в его квартире, настоящие, живые. Он, наверное, очень теплый. Простой и теплый. Он мне родной. Я разулась и сразу прошла в ванную комнату вымыть руки, заледеневшие от накатившего волнения и осознания жизни, чувства своей жизни. - Вы голодная? Чай, кофе? Я сделаю нам бутерброды. Из-за последней фразы я поняла, что сопротивляться бесполезно, и он всё равно меня накормит. За пару месяцев я скинула несколько ненужных мне, на мой взгляд, килограмм, и с тех пор часто ловила на себе его не очень одобрительный взгляд. Мне было приятно, что он проявляет ко мне заботу, но каждый раз я была готова возмущаться его замечаниям и отстаивать право терять вес столько, сколько моей душе будет угодно. Я худела от неуверенности в себе. Надеялась, что, если меня станет меньше, обо мне будет заботиться большее количество людей. Заботиться и любить. Для меня эти слова являлись синонимами. На меня и вправду начали обращать внимание чаще, чем обычно, и, к моему разочарованию, меня это не радовало, а расстраивало. Я боялась, что моё тело сотрёт меня, как личность. Он заботился обо мне в любом моём настроении и в любой моей форме. Я надеялась, что он меня любит. Любит так же глубоко и просто, как всё в его жизни. Хотя, если честно, мне хотелось, чтобы его любовь ко мне была немного сложной. Чтобы она тревожила его и не имела ничего общего с любовью к остальным. Остальные…. Лучше не думать об этом, иначе растревожусь. Никого не существует. Сегодня точно. Свет в кухне от лампы отдавал белизной, как бывает в больницах, и отражался в стеклянном столе. Я сразу присела на стул, продолжая изучать обстановку. С приоткрытой форточки веяло вечерней прохладой. Запах дождя равномерно распространялся по всей кухне, но зябко не было. - Чай. Бутерброды. Он поставил передо мной сначала хрупкую фарфоровую чашку с чаем, потом тарелку с бутербродами. От чая шел приятный аромат какого-то травяного сбора. Я не слишком разбиралась в чаях и обычно злоупотребляла кофе. - Могу ещё предложить Вам печенье, так как ничего более существенного сегодня в доме не имею, но знаю, что Вы откажетесь. - Именно так, - я улыбнулась, обжигая губы горячим чаем, - М, вкусно. - И полезнее, чем Ваш кофе. Он помнил всё, о чем я когда-либо ему рассказывала. К сожалению, это касалось не только меня, иначе я бы была на самом последнем этаже неба от счастья. Он помнил всё и про всех. Кто как пишет, кто чем вдохновляется и как живёт. Не знаю, как у него это получалось. Немало важным было то, что он всё обо всех помнил, но близко к сердцу не принимал. Вот тут я уже могла надеяться на отличие от остальных. Я верила, что меня он принимает к своему сердцу близко. Мне было легче мечтать о нём тогда, когда я его не видела. Ведь это позволяло мне утрировать его лучшие качества и совсем забывать о тех, которые мне не нравились. Я могла быть смелой в своих фантазиях, могла управлять его словами и порывами, представлять, что он мне говорит только то, что я хочу слышать. В реальности же мне бывало сложно предугадать его реакцию, и я боялась выйти за пределы нашего «практичного» общения, боялась обнаружить в обыденности, в повседневности совсем чужого мне человека, пережить столкновение разного восприятия мира из-за существенной разницы в возрасте. Разочарование в своих идеалах я переживала хуже, чем любой другой недуг. Лучше обманывать себя. Правда бывает слишком груба, и жить с ней холодно. Я жевала бутерброд, запивала его чаем и думала: придется ли мне сегодня утонуть? - Так на чем мы с Вами остановились? - он сел напротив меня и тоже взял бутерброд, - Помнится, Вы мне кое-что написали на днях… Хорошо, что я успела проглотить очередной кусок, иначе бы поперхнулась точно. Я подняла на него глаза, но он смотрел в сторону, а не на меня, за что я была ему очень признательна. Несколько дней назад я отправила ему огромное сообщение личного характера. Я откровенно жаловалась ему на то, что застряла. Нет, не в творческих процессах, хотя на них это тоже влияло. Я застряла в себе. Мне было тесно, мерзко и одиноко. От меня все чего-то постоянно хотели, от меня чего-то ждали, а сама я не знала, чего я хочу. Чтобы меня оставили в покое, наверное. Но не в одиноком самодостаточном покое, от такого покоя мне стало бы только тоскливо. Я хотела яркого покоя, надёжного. Покоя жизни, которая идёт бодрым шагом, а не волочит своё существование. Я сама задела тему отношений между мной и мужчинами. Я изложила ему свою позицию и их позицию. Их позиция была куда яснее, чем моя, но только оттого, что я постеснялась сказать всю правду. А он всё понял и без неё. Я знала это, и поэтому в конце своего душераздирающего послания попросила его не разговаривать со мной о написанном мною напрямую потому, что мне стыдно, неловко, и не могу я об этом говорить. Никак не могу. Я запретила ему терзать меня и терзала себя сама. При первой с ним встрече после послания я прятала глаза, а он обсуждал со мной привычные в наших разговорах темы. Стало тяжело. Тяжесть нависла над нами и между нами. Конечно же, я рассказала ему о своих переживаниях не для того, чтобы мы потом делали вид, что ничего не произошло. Этим сообщением я просила у него помощи, передавала ему ответственность за себя и теперь ждала, что он её возьмет и всё решит. Он намекал, иногда пытался все-таки подвести меня к обсуждению моих трудностей с отношениями, а я могла лавировать и делать вид, что не совсем понимаю, о чем он. Вот только теперь, в этой квартире, мне было не отвертеться. - Я не буду Вас мучить, - прочитал он мои мысли и вздохнул, - Я знаю, что Вы ждёте от меня какого-то решения, которое я должен принять вместо Вас. Что Вам это значительно облегчит жизнь. На какое-то время. Понимаете? Это не решит проблему, а только создаст иллюзию решения, потому что я не вправе решать за Вас, что Вам чувствовать, а чего не чувствовать. А Вы ведь ждёте от меня именно этого. Что я укажу Вам на «правильные» и «неправильные» чувства. Но ведь это абсурдно. Любые чувства имеют право на существование, их различия, противоречия и делают жизнь ярче, чем она есть, а творчество глубже. Ведь творчество не основывается на логике, оно основывается на переживании, а Вы делаете свои переживания злом, воспринимаете их как нечто плохое и хотите избавиться от них грубо и беспощадно, а из-за этого они только сильнее окутывают Вас, липнут к Вам и делают больно. Разрешите себе жить. Не придумывайте заранее боли, которой с Вами ещё не произошло, что если её и не будет? Вы не узнаете, пока не попробуете. Я не скажу Вам, что делать, а чего не делать, я только могу посоветовать Вам научиться принимать себя и свои чувства такими, какие они есть… Не пытаться их аргументировать, анализировать, копаться в них. Их нужно просто чувствовать, жить с ними и радоваться им. Ничто и никто не идеален. И чувства не могут быть идеальными. Всё имеет свои недостатки, и в этом сокрыто огромное достоинство и богатство смысла человека. Я сжималась от его слов, страдала из-за них и радовалась им. Он мог отвечать за мои слабости перед другими, прикрывать меня. Перед другими - да, но не перед самой собой. Он хотел, чтобы я перестала смотреть на него и начала смотреть на себя и отталкиваться от того, что найду в себе. Я могла предугадать эту его речь, но не предугадала. Он ждал, что я ему отвечу, но мне вдруг расхотелось разговаривать. Я сидела, заслонившись рукой, и делала вид, что задумалась. На самом деле мне было неловко, и я не знала, что он хочет, чтобы я ему ответила. Ну, вот опять. Опять я пыталась проанализировать, какой ответ подошел бы для данной ситуации и понравился бы ему. У меня разболелась голова от безысходности. Я вдруг ощутила огромную тяжесть всех своих чувств, они мешали мне, они просились на волю, но я понятия не имела, как их выпустить. - У меня ничего не получается. Я ничего не умею, - смогла я выдавить из себя, пряча лицо в волосах и потирая виски холодными пальцами. Голова у меня болела не сильно, но я могла сознательно довести себя до болезненного состояния, просто вспомнив все свои затруднения с проявлением «правильных» чувств и непониманием, как избавиться от стремления к ним. Я хотела выглядеть несчастной и беззащитной, чтобы он забыл то, о чем говорил мне и пожалел меня. Я часто думала: считается ли это манипуляцией? Наверное, да. Он мог с легкостью разгадать её, но не стал и подошел ко мне. Осторожно убрав волосы с моего лица, он убедился, что слез на нём не было, и дал мне руку, чтобы я поднялась со стула. Я с готовностью схватилась за неё и почти обожглась его теплом. Он стоял совсем рядом с моим стулом и не отступил, когда я поднялась. Я знала, что мы обязательно столкнемся, что он будет ко мне ближе, чем следовало бы, и разрешила этому случиться. Мы стояли посреди его кухни почти вплотную. Я отпустила его руку, но только за тем, чтобы обхватить его всего. Мне давно хотелось обнять его. Не мимолётно, такие объятия он мне частенько дарил при встречах, он дарил их многим. Обнять по-настоящему: прижаться своим телом к его, сильному, независимому и признанному. Я тут же почувствовала его тепло, силу и бережность его рук, которые медленно замкнули круг. В этом месте, в этом теплом кольце я готова была находиться вечно. Покой, надёжность, тепло. Что же теперь будет? Не знаю, сколько мы так простояли. Я уткнулась в его грудь, закрыла глаза и забылась. Он разрешил мне забыться. Сознание успокоилось, как во время медитации, мягко покачиваясь и убаюкивая. Мы не могли стоять так вечность, как бы мне того не хотелось. Как только я «ожила» в его в руках, он отступил на меня на шаг, размыкая кольцо рук, но не отпуская меня. Я так боялась этого, так не верила в это и так надеялась. Его губы нашли мои неожиданно быстро, я откликнулась на их зов, хотя он оставил мне возможность отвернуться и даже, если бы я захотела, вырваться из его рук. Я не воспользовалась уступкой и разрешила себя поцеловать. Я боялась проявить смелость и целовать его в ответ, но, как только его мягкие губы оторвались от моих, моё тело само потянулось к нему, требуя ещё поцелуев, ещё ласки. Теперь я сама поцеловала его, и это принесло мне удивительную волну спокойной радости. Я обнаружила, что во мне нет никакого стыда, никакой растерянности и неловкости. Он обнимал меня всё крепче, я вжималась в него, как будто хотела стать им. Его крепкие руки спустились на мою талию, а поцелуи, не теряя своей нежности, стали горячее и глубже. Мой язык столкнулся с его, и мурашки незамедлительно побежали по всему моему позвоночнику. Я забывала дышать, не хотела от него отрываться и открывать глаза. Ни за что на свете. Он прервал наш поцелуй, а я всё так же стояла, поддерживаемая им, с закрытыми глазами. Смотреть на него сейчас было для меня невыносимо. Только чувствовать. Я положила голову ему на грудь. Его сердце билось ровно и спокойно, а вот моё стучало, как пьяные мужья стучатся домой в два часа ночи. Время. Сколько сейчас? Я не могла уйти от него. Я бы потеряла покой, который только обрела. На меня бы нахлынул стыд. Смыл бы меня, стёр, уничтожил. Нет, я не могла уйти. - Я хочу чувствовать, - чуть слышно проговорила я, - Чувствовать Вас. Я всегда наслаждалась теплом, но мне вдруг стало так жарко рядом с ним, так жарко внутри себя, что я решила, что сгорю. Он мне не ответил. Я упорно не размыкала глаза. Приобняв меня одной рукой и не забыв погасить свет в кухне, он повел меня в комнату. Я осмелилась открыть глаза. В квартире царила кромешная темнота. Хоть бы не споткнуться. Я смотрела перед собой в черноту. Его рука направляла меня. Я слышала его размеренное дыхание и своё прерывистое. Почему он ничего не говорит? Может, оно к лучшему. В комнате было так же свежо, как и в кухне. Давно я не испытывала такое множество чувств. Никогда. Прохлада, жар, страх, ожидание, трепет. Возбуждение… Я всегда вела себя с ним как ребенок и, после нашего поцелуя, ещё твёрже осознавала, что никогда не потеряю эту привилегию. Я стану с ним женщиной, но это не отнимет у меня то невинное ребячество, которое я могла себе с ним позволить. Как только мы зашли в комнату, он отпустил меня, и я тут же повернулась к нему, чтобы удержать. - Не включайте свет, - я не узнала собственный голос. Хриплый и напористый, готовый биться за своё. Свет стал бы светом фар на тёмной дороге нашего пути, где я — животное, знающее темноту, интуитивно ориентирующееся в ней и готовое бежать при малейшем блике искусственного света. Его руки вновь оказались на моей талии, я ожидала, что он поцелует меня, и сама была готова найти его губы. Он поцеловал. Он целовал мои скулы, шею, горло. Я поддавалась, шумно, почти истерично дышала и с каждой секундой понимала, что больше не могу. Между ног стало так мокро, внизу живота так сильно сводило, что я почти терпела его ласку, а не наслаждалась ей. Я думала, что упаду в обморок. Или просто упаду. Ноги стали совсем слабыми. Я задрожала под его губами, и он легко удержал меня. Он помог мне раздеться. Он раздевал меня бережно, почти что с уважением, даже не задев ловкими пальцами нижнее белье. Оставшись в одном белье, я плотно сжимала бедра вместе, надеясь, что это хоть немного снимет возбуждение. Мне было неловко за то, что он ещё почти ничего не сделал, а у меня между ног уже случился потоп. Я слышала его дыхание, которое стало таким же прерывистым, как и моё. Он подтолкнул меня к кровати, и я сначала села, потом опрокинулась на неё навзничь. Разгоряченной кожи коснулась мягкая ткань прохладного одеяла. На моё счастье я совсем не успевала думать, он не оставлял меня наедине с собой ни на миг, и почти сразу лег рядом. Глаза привыкли к темноте, я видела его силуэт и знала, что он уже без одежды и, в отличие от меня, никакого нижнего белья на нем не было. Мне стало тесно в своём лифе, я жалела, что он не снял его с меня. Мы лежали. Совсем рядом. Его рука коснулась моего живота и поглаживала его, она хотела, чтобы он расслабился. Я пыталась. Его губы целовали моё плечо, иногда натыкаясь на тонкую лямку лифа. Казалось, она им совсем не мешала. А вот мне мешала. Я даже ревновала его губы к этой проклятой лямке. Мне хотелось стонать, и я кусала губы, сдерживаясь. Вряд ли он хотел, чтобы я сдерживалась, движениями губ и рук он просил меня раствориться, довериться, забыться, чтобы вспомнить. Зачем я думаю о том, чего хочет он? Я перестала себя сдерживать, позволила себе застонать и положила свою руку на его. Остановив её, я сдвинула её сначала на низ живота, а потом ещё ниже. Она слушалась меня и делала, как я хочу. Я приподняла таз, чтобы стянуть с себя трусики. Рука терпеливо ждала. Как только трусики оказались у меня на бедрах, рука помогла стянуть их до конца и отбросила в темноту. - Только не спеши, - разрезал шум двух прерывистых дыханий тихий голос. Легко ему говорить. Я получила обратно свою руку, его руку, и её пальцы легко заскользили между моих ног. Я опять застонала, а он легко водил пальцами по клитору, ласкал его, утопал в горячей смазке, но не проникал в меня. Я нашла его вторую руку и сжимала её в своих, начиная изворачиваться под его ласками. Мне было так хорошо, что я представить себе не могла, что будет, когда он в меня войдет. Какой он? Как это? На миг мне даже захотелось остановить его, сказать, что большего мне не нужно, что пусть он продолжает ласкать меня так же, без проникновения, но я не могла ничего сказать, я могла только постанывать, извиваться и сжимать его руки, одну в своих руках, вторую бедрами. Мне казалось, что я уже была готова взорваться, что судорога удовольствия овладеет всем моим телом, но на фоне всепоглощающего удовольствия вдруг появился дискомфорт. Он вошёл меня. Во мне был всего один его палец, но этого оказалось достаточно, чтобы сбить меня, моё тело, заставить его сжаться не от удовольствия, а неожиданного присутствия в нём чего-то инородного. Моё замешательство было более чем замечено, и поступательные движения во мне почти прекратились. Они были совсем незначительными, ненавязчивыми и точными. Я слышала успокаивающий шепот, вторая рука послушно держалась за мою, я не понимала ни слова, но я понимала, что то, что я делаю, я делаю с желанным и нужным мне человеком. Трудно было не почувствовать, как к одному пальцу присоединился второй. Я не издавала ни звука, стон улетучился из комнаты. Я медленно пыталась осознать каково мне, можно сказать, что я сосредоточилась на том, что я чувствую. Мне не было больно, скорее немного неприятно и... Странно. Тихо насаживаясь на его пальцы, я иногда забывала дышать. После ещё нескольких поступательных движений, испортивших мне всё удовольствие, его пальцы вышли из меня. Он тяжело дышал, и я заметила это только тогда, когда он придвинул своё лицо к моему и поцеловал меня. Его тело оказалось поверх моего, а бедра коснулся твердый горячий член. Мне опять захотелось сжаться. Пока он целовал меня, а я отвечала ему, моя рука проявила любопытство. Я осторожно коснулась его члена и обхватила, проводя рукой по всей длине, изучая его до самого основания. Твердый и пульсирующий, он казался мне слишком большим, оценить объективно его размер я не могла, но точно понимала, что приятного от него мне достанется мало. Так же ко мне пришло ещё одно осознание. Только сейчас. Я лежала в кровати с мужчиной, который меня хотел, но его желание совсем меня не интересовало. Я знала, что эта ночь моя, что она первая и, возможно, последняя именно с ним. Но он живой человек, мужчина со своими чувствами и желаниями, а не инструмент для достижения удовольствия и утешения. Все эти мысли отразились на моем теле. Я снова напряглась. Я снова думала. - Если не хочешь - не будем. Как всегда рядом. Как всегда в точку. - Нет. Я хочу. Тяжесть его тела давила на меня, но и расставаться с ней я не хотела. Его запах и прерывистое дыхание сводили меня с ума. Мой ответ определенно облегчил его участь. Так же я знала, что, если бы я попросила прекратить всё это, он бы так и сделал. Я раздвинула ноги шире и позволила ему войти в меня. Его член медленно заскользил сквозь смазку и проник во влагалище. Больно он мне не сделал, но мне казалось, что я переполнена до краёв, что он заполняет меня всю, почти разрывает. За всем этим прятался смутный намек на новое, ещё незнакомое удовольствие. Член задвигался во мне быстрее, а вес тела мужчины выдавливал в кровать. У меня на лбу выступили капельки пота. Идёт ли на улице дождь? Скорость наших движений росла в геометрической прогрессии. Я приподнимала таз, встречаясь и соединяясь с его телом уже вплотную, чувствуя его жар и передавая ему свой. Я привыкла к нему и дала понять, что он может двигаться так, как хочет. Каждый его толчок был резким, но размеренным. Он больше не целовал меня, а только всё сильнее выдавливал в кровать. Наши тела создавали хлюпающие звуки, и как будто именно из-за них я снова начала стонать. Эти шлепки приносили мне какое-то извращённое моральное удовольствие. Удовольствие, благодаря которому я смогла вновь расслабиться и без страха отдаться процессу. Мой первый мужчина сжимал меня, обнимал меня, любил меня, был во мне. Он не сдержал всего нескольких стонов, и они сделали меня особенно счастливой. Достигнув своего предела, он вышел из меня и кончил примерно туда же, где я оставила красный след своей потерянной девственности. Я не смогла кончить, и дискомфорт преследовал меня. Теперь мне наоборот чего-то не хватало внутри. Его. Он исправил ситуацию и снова стал стимулировать мой клитор, как в самом начале. Всего пара движений, и я содрогнулась в кратковременном, но таком желанном оргазме. Мне было хорошо и очень хотелось спать. Я смутно ощущала, как он освобождает меня от лифа, помогает отодвинуться на чистую сторону кровати и накрывает воздушным одеялом. Я свернулась в комок, завернулась в одеяло, липкие внутренние поверхности бёдер сомкнулись, и я сразу же отключилась. Я проснулась от испуга. Сквозь сон в голове прокручивались события ночи, и я вдруг испугалась проснуться одна. Я резко открыла глаза и больше с удивлением, чем с радостью обнаружила возле себя спящего мужчину. На полу лежала аккуратно сложенная белая простыня с красным пятном. Через несколько часов всё превратится в воспоминание, и я должна была использовать каждую секунду рядом с ним. Я придвинулась к нему ближе и положила голову на его плечо. Не просыпаясь, он приобнял меня и прижал ближе к себе. Я задремала самой сладкой за всю свою жизнь дремотой. Главное - не питать никаких надежд. Ничего не ждать от него. И повторения тоже. Если произошедшее начнет меня разрушать, мы оба почувствуем вину. Я знала это. Нужно быть практичной.