endure

Это место — гнилое. С фундамента до самой маленькой черепицы на крыше здания — одно сплошное гнильё; разлагается и разлагает людей внутри, но, благо, не воняет только. Чанбину тошно от воображаемого запаха; окружающих людей — преподавателей в частности. Все они ебанутые здесь — все до единого. Дворняжки постоянно пасутся у ворот школы и скулят по ночам; просят еды; из окна столовой скупо летит завёрнутая в салфетку куриная кость; зато вой смолкает. Ненадолго. Чанбину бы самому кинуться в пасти этим псам; так было бы, наверное, проще. Стадия сравнения себя любимого со скулящей одинокой псиной прошла ещё полгода назад, когда во время занятия от преподавателя прилетело в нос деревянной тростью за глупый вопрос. Звонкий хруст; тёплая кровь мимо губ и по подбородку на белоснежный воротник рубашки; Со Чанбин чувствует нарастающую ненависть не к самому себе, а к своему окружению. Вокруг — отвратительные смешки и мгновенные подшучивания до первого удара проклятой тростью о край соседней парты. Чанбин стискивает зубы и выпрямляет спину; на слова учителя утереть безобразие с лица — мерзкая ухмылка и качание головой; капелька крови из разбитого носа отлетает на тёмно-зелёный пиджак соседа по парте. Возмущения-возмущения; приглушённое хмыканье преподавателя мешается с хмыканьем с задней парты. Не Со Чанбин — гнилой. Это место — гнилое. — Ты долбоёб, да? — Хёнджин яростно бросает упаковку сухих салфеток в Чанбина сразу после звонка; класс пустеет мгновенно; никто не отслеживает чужих действий. — Ты, блять, должен был догадаться за всё это время, что такие вопросы задавать нельзя. Чанбин вытаскивает одну салфетку из набора десяти; прикладывает к носу; давит нарочно — точно идиот; боль из тупой превращается в резкую и заставляет закрыть глаза; шипит. Белое пропитывается красным по-новой. Хёнджин только наблюдает. — Я не такой умняшка, как вы все тут, — Чанбин хмыкает наиграно; гундосит; даже просто говорить — больно. — Мне не дано с пелёнок знать, что травить ядом — по-бабски. — Конечно, ты же родился с ножом в руке, долбоёб, откуда тебе знать, — Хёнджин цокает и присаживается на край чанбиновской парты. — У нас ещё одно занятие и свободное время дальше. Потусим на крыше? Чанбин замирает, поднимая взгляд на младшего. Вот вроде всё при нём — и внешность, и навыки, и знания; а временами такой тупой в общении человек; и не боится ничего — никого. Первоклассная машина для убийств — и ведь человеческие чувства почти сравнены с нулём. Хёнджин складывает руки на груди в ожидании и ногой покачивает — беззаботный маленький ублюдок; золотая ложка во рту с первого вздоха. — Мне тут нос переебали палкой, но, конечно, Хван, я схожу потусить с тобой на крыше после занятий. Мне ведь больше нечего совсем делать. — Отлично. Поможешь с домашкой как раз. Хёнджин сияет и подскакивает с места; хлопает Чанбина по плечу на прощание и выходит из класса, старшего не дожидаясь. Чанбин скрипит зубами, но молчит; вслед не смотрит; на языке — привкус крови слишком ярко. Не то чтобы ему не было привычно; скорее, неожиданно снова получить в ебало ни за что. Теперь уже — от препода. Что же будет дальше. Чанбин сгребает всё с парты в свой рюкзак и закидывает его на плечо; на обложке учебника капли алого уже успели подсохнуть и точно не размажутся по другим учебникам и тетрадям. В коридоре шумно и душно — Чанбина пихают из стороны в сторону в потоке людей; смешки-насмешки-кривлянья. Лучше быть невидимкой, чем — вот так. День за днём Со Чанбин проходит девять кругов ада за несколько часов пребывания в этом месте; после занятий — запереться в своей комнате со странным соседом-дурачком; делать вид, что жить — совсем просто. Нихуя не просто. Чанбин ловко избегает летящего навстречу кулака одного из выпускников и юркает в ближайшую дверь — какое счастье, что туалет. Мутная дымка тут же бьёт в глаза; темно и сыро; вода капает в слив. Отвратительнее этого места может быть только порванный матрас под мостом, где раньше приходилось ночевать. Чанбин делает шаг в сторону раковин и видит чужой силуэт — игнорирует и внаглую идёт ближе. Его не интересуют бестолковые разговоры с кем попало, ему бы просто — умыться. — Ты ебанутый? — Чонён смотрит в отражение зеркала на Чанбина и морщится в отвращении; очередная выпускница, возомнившая себя королевой. Чанбина перекашивает. — Это женский туалет. — Слушай, мне просто умыть ебало и всё, не ори. Чанбин скидывает рюкзак на кафель — глухой стук; устало; включает холодную воду и набирает в ладони, чтобы плеснуть на горящее лицо. Боль в носу не отступает; обоняния — ноль; глаза режет от дыма и боли. Чонён делает быструю затяжку и тушит сигарету под струёй текущей воды. Бычок — в слив; на Чанбина — презрительный взгляд; удаляющийся звук каблуков по плитке и шипящее уёбок перед хлопком двери — Чанбин выдыхает и промаргивается. Благо он не чувствует, как воняет гнилая вода из крана; дым сигарет Чонён — они наверняка какие-нибудь ментоловые или вишнёвые; даже запах парфюма Хёнджина он не унюхал и надеется больше не унюхать никогда — он же просто отвратительный. Чанбин считает, что потеря обоняния будет крутой отмазкой для того, чтобы раньше закончить занятия перед каникулами; может и получится отпроситься в больницу на всю свободную неделю. Там хотя бы не будет этих бесконечных доёбываний на пустом месте. Обоняние Чанбина полностью возвращается на следующий день как по волшебству, а через пару часов после удара он всё же сидит на крыше с Хёнджином. Быть честным — он ненавидит весь мир, перелистывая хвановскую исписанную конспектами тетрадь; капля крови срывается с носа и пропитывает строчку о правильном ношении холодного оружия в набедренной повязке. Хёнджин привычно пихает в плечо. — И как мне теперь это оттирать? — Хёнджин выхватывает свою тетрадь из рук Чанбина и всматривается в красное пятно; щурится. — Урод. — Как будто мне вообще упёрлось куда-то сидеть с тобой сейчас здесь. — Ты задолжал мне домашку. — Но, наверно, этим можно было воспользоваться не тогда, когда у меня нос в месиво? — Чанбин вспыхивает и пихает ногой Хёнджина в колено. — Ебись сам со своей домашкой, бесишь. Хёнджин опускает тетрадь на свои колени и хмурится; он не любит ругаться с Чанбином, но ещё больше он не любит, когда его опрокидывают с обещаниями и просьбами. Или долгами. Особенно с долгами. Хван чешет шею и коротко вздыхает. — Завтра тест по самозащите. Практический. А я в душе не ебу, как мне надо уложить на лопатки Минхо, понимаешь? Он чёртов Геракл. Чанбин от чужой откровенности подвисает и поднимает взгляд на Хёнджина. У того лицо — красными пятнами от смущения; на шее расчёсанный участок — красными полосами. Хёнджин никогда не говорит ничего личного; только об окружающих узнаёт всё; владелец любой информации, которая только может существовать в этих стенах. И тут такие откровения о себе. — В смысле Геракл? А подножки отменили? Хёнджин хмыкает; на лице примесь виновато-забавного чего-то; отчасти — заёбанного; неловко. — Сразу видно, к тесту ты не готовишься. Чанбин пожимает плечами и позволяет ещё одной капле крови с носа упасть на свои брюки.

-х-

Чонин кусает Чана за губу; болезненно; тянет и отпускает, чтобы в следующее мгновение скользнуть языком в чужой рот. Бан Чан теряется; ладонями на поясницу — удобно, правильно, нужно; потом ниже к бёдрам; потом снова выше; зубы смыкает и успевает прихватить лишь кончик чужого юркого языка. Чонин отстраняется и скалится совсем по-взрослому. Лис проклятый. — Мы опаздываем на занятия. — Ты думаешь, меня это ебёт? Чан Чонина от себя не отпускает; лапает за все возможные места, потому что знает, что ему можно. Чонину нравится, Чонин доволен, Чану от этого спокойно. Он нагло забирается ладонями под чужую рубашку, уже не заправленную в брюки, и скользит по впалому животу. Чонин любит ощущать пальцы Чана на своей коже, но — не здесь; не в этом заброшенном воняющем туалете с исписанными стенами. Он выворачивается ловко из чужих объятий и делает шаг назад, вжимаясь спиной в скрипящую деревянную дверцу кабинки. Чан устраивается на сливном бачке. Гляделки. — Меня ебёшь только ты, конечно же, — Чонин улыбается так мило и невинно; можно подумать, ему и вправду нравится так себя вести. — Но учёба есть учёба. — Чонин-а, ты же знаешь меня, — Чан ёрзает на холодной эмалевой поверхности; щелчок кнопки спуска — Чан только успевает поднять ноги, чтобы вода не забрызгала ботинки. — В этом вся и проблема, — Чонин смеётся и наклоняется за своим рюкзаком; закидывает на плечо. — Тебя я слишком хорошо знаю. Прежде чем Чан успевает ответить, Чонин уже шлёт воздушный поцелуй и вываливается первым из кабинки. Звонок на урок раздаётся следом за хлопнувшей дверью; оглушающе; Чан хмыкает и качает головой. — Маленький сучонок. Чонин же вышагивает по почти пустующему коридору меж дверей различных кабинетов; успевает пихнуть под зад опаздывающего новичка из соседней группы; пальцами держится за лямки собственного рюкзака, словно маленький школьник. Кивком головы здоровается с парой старших ребят, что выходят из кабинета навстречу — да-да, после занятий у мемориала, помню — а потом тормозит у одной из дверей. Стучится лишь погодя и оглянувшись пару раз во все стороны. Чонина тут же втягивают в маленькое помещение и хлопают дверью; прижимают к ней; палец к губам — здесь говорят только шёпотом; и так уже шума наделали немало. — Какого хрена так долго? Я тут не молодею, вообще-то, — громким шёпотом; у Феликса в кромешной темноте глаза недобро сверкают. — Принёс? Чонин скидывает рюкзак с плеча; толкает Феликса в грудь и не отвечает — охуенное общение на уровне, иначе и не скажешь; зажигает фонарик на телефоне и кладёт его на полку с антифризом светом вниз. Присаживается на корточки — оценивающий взгляд Феликса сверху вниз и гадкая ухмылка, совсем ему, к сожалению, свойственная. — Только посмей пошутить про привычное, я член тебе оторву и в глотку засуну. Чонин огрызается, сидя в своём невыгодном положении и вжикает молнией рюкзака; руку запускает вглубь; шарит по внутренним карманам. Записки-записки; обезбол; сигареты; тупые брелки в подарок от Чана — вот это уже привычно; а вот и всё необходимое. Чонин вытягивает маленький бумажный комочек — какие-то числа — а потом и папку из общего отделения; в свете телефонного фонарика отливает маленький камешек из браслета на тонком запястье. Отдаёт всё Феликсу в руки. — Если завалишь завтра — я тебя нахер придушу, понятно? — Чонин выпрямляется и хрустит затёкшей спиной; приваливается к двери устало. — Я не для того въебал ночь, которую мог провести с Чаном, чтобы ты всё завалил, даже имея шпоры. — Да не завалю я, я не совсем тупой, — Феликс открывает папку и прячет туда комочек бумаги; перебирает листы внутри и бегло осматривает, насколько позволяет свет. — Сколько я тебе должен? — Одну спокойную ночь с моим бф, и на этом нормально сойдёмся. Феликс хмыкает и прячет папку в свой рюкзак, а потом Чонина резко обнимает; неожиданно; Чонин почти не касается пальцами чужих плеч от растерянности. Отстраняется быстро, чтобы не получить новый тычок в грудь; хотя и это уже привычно; тянет свою руку — у Феликса в браслете камешек тоже сияет от каждого движения. — Бэст фрэндс форэва, мэйт? Чонин закатывает глаза и смотрит на протянутую руку несколько секунд; колеблется; но не зря же он столько времени потратил на выбор этих идиотских браслетов дружбы, чтобы сейчас их игнорировать. — Бэст фрэндс форэва, так уж и быть. Чонин гасит фонарь и первым выходит из каморки, чтобы юркнуть сразу на лестницу; Феликс вылетает, оглядываясь, и топчется у двери кабинета напротив. На занятие идти совсем не хочется; настроение — заёбанное; сейчас бы к себе в комнату и кого-нибудь под бок мило сопящего; не нудно разглагольствующего — по-взрослому — да, Ким Сынмин? Феликс грустно вздыхает, понимая, что наедине даже с самим собой в этом месте остаться трудно. Все так и норовят пролезть в голову и оставить там свой след. Нацепив привычную маску безразличия на лицо, Феликс стучится в дверь и просит разрешения войти. Ловко уворачивается от летящего острого дротика; ещё чуть-чуть и — прямо в левый глаз; а так — остаётся торчать разноцветным концом наружу в дверном косяке маленькой каморки. Преподавателей стоит бояться в первую очередь в этом месте. — Попрошу Вас больше не опаздывать на наши занятия, Феликс-щи, — преподаватель жестом указывает на единственное свободное место в битком забитом классе. — У Вас есть все задатки хорошего стрелка, не хотелось бы, чтобы талант попусту пропал. — Извините. — Лучше верните оружие для практики и займите своё место. Феликс хмурится и возвращается к противоположной двери; вытаскивает дротик — маленькая дырочка в дереве останется навечно рядом со множеством других. Делает несколько неспешных шагов до порога кабинета; бегло оглядывает аудиторию и специально задерживает взгляд на Хёнджине — он покачивается на стуле; самая последняя парта — его любимая, когда он приходит на эти занятия. Чужая ухмылка из разряда а сможешь ли? выбешивает мгновенно и становится последней каплей — Феликс, даже не прицеливаясь, бросает дротик в мишень за спиной учителя. Десять из десяти. Феликс садится за свободную парту под редкие аплодисменты согруппников.

-х-

У Чанбина отвратительно липкий пластырь на носу и желание размозжить голову каждому, кто будет хоть как-то посмеиваться или доёбываться. Нет настроения и желания быть жертвой — это он уже перерос, со всеми случившимся событиями в его жизни. Он стоит на крыльце корпуса и наблюдает за живущим своими делами муравейником; руки — в карманы; капюшон толстовки на голове — свободная форма после занятий; муравьи — люди. Никто никогда не покидает территорию школы надолго, но после занятий каждый считает своим долгом вырваться за ворота хотя бы на час-два. Чанбин обычно только наблюдает. Обычно. Сегодня он смотрит в макушку Феликсу и хочет подойти ближе. Зачем-то. Феликс разговаривает с Чонином уже в открытую, не забиваясь по углам, как обычно — если они думают, что об этом никто не знает, то упс — скажите спасибо Хван Хёнджину. Рядом стоит Чан и пальцами играется с лямкой чонинового рюкзака; вроде как слушает; из кармана толстовки торчит мятая пачка красного мальборо, хотя все знают, что на территории курить запрещено. Чанбина бесит это всё; бесит максимально. Он сбегает по лесенке и смело подходит к компании, совершенно не задумываясь о возможных издевательствах в свою сторону. Привычных издевательствах. Когда это было чем-то новым и удивительным для Чанбина. — Тебе чего надо? — Феликс смотрит через плечо, пока Чанбин прячет руки в карманы и подходит ближе. — Сигарету. Прежде чем начать рыться в рюкзаках, и Чонин, и Феликс тупо моргают. Чанбин искренне считает, что это в действительности выглядит очень тупо, но закусывает кончик языка, чтобы не — вслух. Такое могло прокатить раньше, но не — сейчас. Сейчас даже Чан находит всю эту ситуацию забавной. И смеётся. — Ты знаешь, что не должен подходить к нам, верно? — Чан чуть склоняет голову в бок, глядя Чанбину прямо в глаза. — Лузер-абьюзер. — Просто сигарета, чувак, расслабься. — А если не дадим? — Чан делает шаг вперёд, закрывая собой обоих младших. Руки — в карманах толстовки и сжаты в кулаки; во взгляде неприкрытая угроза. — Отпиздишь нас? Или, может, зарежешь нас, как того бомжа под мостом? — Хён, — Чонин одёргивает Чана за толстовку сзади и тянет на себя. Феликс старается соблюдать нейтралитет и молчит. Он делает вид, что ситуация его никак не касается и тупит взгляд в асфальт. — Хён, просто дай ему сигарету и всё. Чан нервно играет желваками, глядя на разбитый чанбинов нос — его воротит от осознания того, что вот это маленькое нечто, в лице Чанбина, могло сделать что-то серьёзное и действительно сделало. Удар учительской тростью здесь абсолютно не при чём, но Чан считает, что и этого мало для такого ничтожества, как Со Чанбин. — Я не виноват, что у нас ничего не вышло, Чан, — голос Чанбина хрипит, но не выдаёт слабости. Он вправду — не боится. Только не Чана. — Тебе пора смириться с этим и отпустить. И дать мне сигарету. — Карма с тобой ещё разберётся, уёбок. Чан сплёвывает на асфальт, прямо под ноги проходящему мимо ученику; вытаскивает из кармана пачку и тянет её Чанбину. Он бы лицо разбил ему ещё хуже, но — просто тянет сигареты и ждёт, пока младший вытащит себе одну. Чонин и Феликс наблюдают — Феликс вовсе делает шаг в сторону и оглядывается; он не привык к огромному вниманию в свою сторону, но за свои поступки и ситуации, в которые он вечно попадает — получает. — Мы пойдём, — Чонин тянет Чана опять за толстовку на себя, замечая, что ситуация зашла в тупик, а старший всё ещё играет желваками. — Ликс, встретимся позже, да? — Конечно. Чанбин смотрит на Чонина, а потом на Чана, когда они разворачиваются — он искренне не понимает, почему Бан не видит того, что происходит вокруг него; мнёт фильтр сигареты в пальцах и хмурится. Они не могут все быть непрошибаемыми идиотами. — Я бы наблюдал внимательнее, Бан, — Чанбин чуть повышает голос в чужую спину; ещё несколько проходящих мимо учеников оглядываются и фыркают. Феликс напрягается; Чан и Чонин останавливаются. — Тебя облапошат и ты останешься с носом, как идиот. Снова. Чонин бормочет с расстояния различимое хён, пойдём, в то время как Чанбин слышит рык. Реальный, сердитый рык. Во времена былой дружбы, Чанбин был первым, кто сравнил Чана с волком и это ни на секунду не переставало быть правдой по сей день. Чан Чонина — на удивление — слушается. Парни идут дальше, а Чанбин качает головой, переводя взгляд на Феликса. — Это ты должен смириться, знаешь, — вдруг начинает младший, стоя чуть поодаль; на Чанбина — не смотрит; кажется, и не моргает даже. — Тебя он не послушает и действительно останется с носом. И Чонина у него отобьют. Чанбин хмурится и вытаскивает из кармана поёбанную жизнью зажигалку — жёлтая; иллюзия чего-то светлого и солнечного в этом прогнившем тёмном мире. Подкуривает спешно и затягивается — неприятная дрожь, на которую Чанбин уже давно не обращает внимания, вроде отпускает. Ненадолго. — Интересно, кто, — дым встречается с пока ещё тёплым осенним воздухом и растворяется без остатка; Чанбин всё ещё смотрит на Феликса. — Я, кто же ещё. Чанбин сплёвывает горькие сигаретные смолы вместе со слюной на светлый сухой асфальт.

-х-

У мемориала всегда темно даже в светлое время суток — сама аура этого места давит и гнетёт, не давая шанса даже солнцу согреть холодную землю. Деревянная беседка принимает на себя весь солнечный удар; оплетающий деревянные доски тёмно-зелёный плющ служит хорошей основой для ядов, изготавливаемых на занятиях. Хёнджин лежит спиной на холодном камне и душит собственные стоны ещё в зародыше, потому что эхо здесь нереально звонкое. Минхо нависает сверху и кусает чувствительную кожу рядом с кадыком — ему нравятся попытки Хвана сдерживаться. — Хён, — Хёнджин выдыхает едва слышно и принудительно оттягивает Минхо за волосы от своей шеи; кожа — красными пятнами; Минхо улыбается, он любит такое. — Хён, хватит, нас могут застукать. — Не застукают. Минхо отзывается хрипло; он скользит рукой вдоль худощавого тела и без спроса расстегивает ремень чужих джинсов, залезая под плотную ткань. Хёнджин кусает губы и выгибается; холодный пот прошибает от осознания возможных последствий — которые, к сожалению, весьма не радужные. Он чуть приподнимает бёдра в новой попытке затормозить чужие действия — Минхо стискивает зубы и поднимает на Хёнджина взгляд. — Ты когда стал таким трусом, м? Младший смотрит в сторону стыдливо — он и вправду стал бояться каждого шороха после того случая на уроке с Чанбином; не охота быть убитым собственным учителем; ещё хуже — учеником. В этом месте — либо ты кого-то, либо тебя. Хёнджин кусает нижнюю губу и ёрзает; он знает, что Минхо подождёт, сколько нужно, но пока имеется на это терпение. Но терпения не хватает у самого Хёнджина, и он отбивает чужую руку, меняясь со старшим местами. — Круто я тебя, а? Минхо, встретившись спиной с холодным бетоном, сдавленно стонет от боли — руку тут же на хёнджиновскую талию и держит, пока младший усаживается удобнее. Тот руками — в чью-то надгробную плиту — уже даже не важно, чью; на Минхо смотрит сверху вниз. Ему — дозволено всё. Так было всегда. — Ты засранец, я тебя проучу. Минхо скользит по бокам выше уже обеими руками; дёргает за ворот просторной рубашки с крупными узорами — вне школы Хёнджин одевается так стильно и дорого, в то время как сам Минхо — толстовки и джинсы; всё как у простых людей. Хёнджину нравится и он не боится; единственное, чего он может бояться — только завала на предстоящем тесте. Часики тикают; никому только не понятно, почему всё это должно происходить вне учебного времени. Если Минхо будет уложить так же просто, как и сейчас — Хёнджин претендует на твёрдую пятёрку. Они целуются мягко и неторопливо — слишком странно для Хёнджина, привыкшего играть в главного и устанавливать свои правила; на деле же, он прекрасно понимает, что Минхо — главнее. Пальцы Минхо сжимаются вокруг чужой шеи и давят; Хёнджин склоняется ниже и выдыхает с едва слышным стоном. Они теряются друг в друге, пока не слышат чужие шаги по газону травяного лабиринта. Хёнджин останавливается первый, почуяв неладное, и ловко соскакивает с Минхо, одёргивая рубашку; Минхо накидывает капюшон, распластываясь по чужой могиле. — Ребята, пять минут, — Сынмин выглядывает из-за беседки, и Хёнджин готов молиться на её удобное местоположение — только благодаря этому можно выиграть время, чтобы не запалиться. — Сбор на площадке у главного входа. Минхо и Хёнджин переглядываются — мало того, что тест — во вне учебное время, так ещё и вне учебного здания. Минхо приподнимается на локтях и хмурится, глядя на топчущегося у беседки Сынмина — он милейший, если честно; и прикрывает всегда добросовестно; не стукач, но очень-очень самостоятельный и всегда один. — А почему там? — Хёнджин подаёт голос, пальцами взъерошивая собственную чёлку. — Просто идите быстрее. Выбрать третий вариант никто не позволяет. Смешанные группы учеников топчутся у входа в школьное здание — многие знают друг друга в лицо; многие дружат; но сейчас об этом забывается. Всё или ничего; победа или поражение. Хёнджин видит, как Чанбин и Феликс натягивают капюшоны своих толстовок на головы почти синхронно; это ведь забавно даже. Сынмин смешался с толпой девушек постарше — ему всё ещё неловко с ними общаться, но статус самого умного в этом месте просто обязывает. Чонин поглядывает куда-то в сторону, стоя у школьного крыльца — обычно, на этом месте собираются отшельники, коим Чонина ни в коем случае не назовёшь. Пока Хёнджин вглядывается в чужие лица и пытается придерживать Минхо рядом с собой, из динамиков, откуда обычно играет музыка перед началом занятий, доносится голос директора. — У вас всех есть десять минут, чтобы проникнуть в подвал и достать оттуда ключи, — голос Им Джебома на удивление строг и сосредоточен намного больше, чем обычно. — Не думайте, что всё так просто. Желаю удачи. Кучка учеников тут же бросается за здание; Чонин бежит за ними, потому что это ближе; Хёнджин бежит к крыльцу, оставляя растерянного Минхо позади себя — его подхватывает Чан почти за шкирку и тащит следом; Феликс подмигивает Чанбину, прежде чем рвануть за кучкой ребят и Чонином за здание школы. Чанбину остаётся только бездумно бежать за Чаном и Минхо. За дверьми школы Чанбина встречает чей-то нож — он уворачивается, пригибаясь, и заползает за ближайший угол; свой нож вытащить становится невыполнимой задачей — приближающийся звон чужого оружия заставляет руки трястись. Первую лужу крови Чанбин встречает, едва ли отползая до доски почёта школы — он вляпывается пальцами в тёплое и липкое и поскальзывается, стараясь встать на ноги; в Чанбина летит нож одного из школьных охранников. Пистолетные выстрелы оглушают даже с этажа ниже. Со переступает через труп одного из учеников и бежит дальше, обтирая руки о джинсы. Сердце бьётся где-то в горле, когда Чанбин тормозит перед закрытой стеклянной дверью на лестницу — он бьёт кулаком в матовое стекло, надеясь, что сможет его пробить; прямо как в фильмах. Когда после пятого удара костяшки саднят, а за спиной слышатся приближающиеся шаги — бег — Чанбин отваливается в сторону и сползает по стене на пол. Чан простреливает стекло своим пистолетом, толкает остатки разбитого стекла на петлях и вбегает на лестницу первый, но тормозит, оборачиваясь. — Посиди ещё две минуты, и тебя зарежут, — Чан задыхается от долгого бега и опускает оружие вниз. — Со Чанбин, не будь дебилом, вставай. — Чанбин! У Хёнджина голос дрожит, когда он кричит старшему с другого конца коридора; Чанбин не понимает; смотрит на Хвана, настолько, насколько может его различить вдалеке и моргает тупо. Точно так же тупо, как и Феликс с Чонином на его просьбу о сигарете. А потом становится безумно больно и темно — Чанбина мгновенно вырубает от удара по голове чьим-то трофеем с полочки общешкольных достижений. Чанбин приходит в себя в каком-то сыром тёмном углу. Он промаргивается и жмурится от боли в голове — отлично, обоняние вернулось, теперь можно и головной болью пострадать — а потом пытается встать. Два дула пистолета тут же направляются в его сторону; Чанбину приходится поднять руки в сдающемся жесте. — Я не знаю, насколько опасен ты, но моя безопасность превыше всего, — спокойно проговаривает Сынмин; он даже не ждёт оправданий, объяснений; ничего такого. — Он не опасен, но каждый сам за себя, — Джисон так и держит пистолет, направленным на Чанбина, но первым его и опускает — если Сынмин не имел чести общаться раньше, то Джисон имеет такую честь уже второй год как. Сынмин убирает оружие следом. — Где мы? У Чанбина голос хрипит и его слова едва различимы; голова трещит настолько, что Чанбину кажется, что проще было бы не приходить в себя. Он медленно поворачивает голову из стороны в сторону, оглядываясь, и замечает ещё знакомые лица — на каком-то сундуке, сгорбившись и играясь с ножом, сидит Хёнджин; на полу, уставшей морской звездой развалился заёбанный Бан Чан. — В подвале. Ключей здесь нет, мы — единственные добравшиеся, а двери нахуй заперты, — Джисон поглаживает большим пальцем предохранитель на пистолете и подходит к огромным дубовым дверям ближе; бьёт ногой со всех сил, в ответ — только скрип. — И мы тебя все вместе тащили сюда, вообще-то, где твоё спасибо? — Спасибо, я не просил. — Ты же понимаешь, что из-за этого с тобой никто не хочет иметь дело, да? — Чан встревает слишком внезапно и приподнимается на локтях. — Из-за вот этого уёбского отношения. Только и можешь, что калечить людей, не благодаря за их помощь тебе. — Чани. Сынмин подходит к Чану и похлопывает его по плечу; отвлекает-ободряет; это хуёво, что все попали в эту ситуацию. Не из-за Чанбина, конечно же. Но Хёнджина беспокоит, где Минхо; Чана — где Чонин; Джисону просто хочется в кроватку к своим мягким игрушкам и манхве — тоже так себе наёмный убийца. Мало кто может что сделать, не имея никакой информации, что происходит и как отсюда выбраться. Чан садится и вздыхает шумно; смотрит куда-то в пол, потому что его всё ещё это бесит. И тот факт, что ему неизвестно местоположение Чонина — всё усугубляет. Все разборки сходят на нет, когда тяжёлые двери со скрипом открываются — ученики видят на пороге компанию охранников, с которыми всегда все здороваются в любое время дня и ночи. В учебное время — охранники; в экзаменационное — универсальные солдаты. Первый нож летит в сторону растерянного Чана и ранит его в плечо; пока Бан отползает, Джисон и Сынмин переходят в наступление, отстреливая противников. Все суетятся; Чанбин теряет из виду Хёнджина, а потом находит его в рукопашном бою с одним из охранников. Судорожно проверив все возможные карманы на своей одежде, Чанбин приходит к ужасающему выводу, что он — обезоружен. Чан бросается в бой за него из последних сил, когда один из охранников бьёт Чанбина в челюсть; Бан выкидывает два подручных ножа разом, думая, что полёт будет кривым, но попадает противнику в затылок. Пистолет-пистолетом, но прежде всего Чан умеет пользоваться ножами. Всё прямо как — в прошлом году. От усилившейся головной боли, Чанбин теряет сознание, так и не успев никому помочь.

-х-

Феликс вжимает Чонина в стену и целует без спроса; Чонин, к чужому удивлению, отвечает, и не менее настойчиво — он вцепляется в толстовку Феликса тонкими пальцами и сжимает; жмурится. Колено Феликса внаглую пробирается между ног Чонина; ощутимо; Чонин ухмыляется так по-блядски, и даже не думает, что делает что-то неправильно. — Не стыдно? — он выдыхает едва слышно, когда Феликс переходит поцелуями на шею; жмурится, когда чужие зубы смыкаются и оставляют след. — Без меток, блять. — Что хочу, то и делаю, завались. Феликс выдыхает шумно и тянет чонинову футболку вверх, снимая. Удивительно, как просто Чонин поддаётся, имея стабильные серьёзные отношения — ему и вправду не стыдно. Он сам накрывает ладонью чужой пах и сжимает в ладони; чужие плечи вздрагивают, но не от приятного прикосновения, а от выстрелов где-то рядом — возможно, даже в соседнем кабинете. Вот так заниматься непотребствами в свободной аудитории, пока твоих друзей и знакомых отстреливают на ебучем смертном тесте, утверждённым директором школы — безумие. Но многое из происходящего похоже на безумие в этих стенах. Феликс низко стонет, когда Чонин сжимает его член в ладони и отрывисто надрачивает. Браслет на запястье натирает камушком чувствительную кожу. Сам Феликс точно знает, что делает: холодный расчёт, который сработал на всю тысячу процентов из ста; дело рук какой-то мразины, а не милого и доброго Ли Феликса; лучшего друга Ян Чонина. Как будто две личности уживаются в одном теле и одна явно доминирует над другой. Он так же лезет рукой под ткань чужих джинсов и так же отрывисто надрачивает — стон Чонина кажется таким невероятно красивым и стоящим всей этой мерзости, что Феликс решил сделать. Он метит Чонина синяками на шее; больно кусает, оставляя подтёки, и знает наверняка, что уже завтра сможет подобрать выброшенного котёнка Чонина в свои объятия. И сделать самую крупную подлянку в своей жизни не только Чану и Чанбину, но и самому близкому другу. Остатки совести растворяются, когда Чонин кончает в своё бельё и пачкает руку Феликса тоже; кусает старшего за мочку уха и чуть оттягивает серёжку. Феликса в этот момент флэшбэчит нихуёво — так обычно делал Чанбин раньше, но сейчас это ощущается иначе. Ли хватает ещё пары секунд и он кончает следом, оставляя заключительную метку на изгибе чониновой шеи. Весь стыд был сожжён огнём ярости в тот день, когда всё пошло по пизде. Феликс отстраняется первым — губы краснющие; язык саднит от неумения нормально ставить метки, но он пытался; облегчение подкашивает дрожащие после разрядки колени. Чонин улыбается и облизывает собственные губы; затылком — в стену и дышит сбито; прикрывает глаза. — Ненормальный. — Ты будто лучше. Феликс поднимает с пола футболку Чонина и обтирает испачканную руку; белое не видно на белом; только немного пыли от разъёбанной пулями стены. У самого толстовка неприятно липнет к телу, но Феликс только ёжится и впихивает чониновскую футболку в тонкие руки, как будто так и надо. Быстрый недо_перепих и достаточно. Неподалёку слышатся ещё два выстрела и Чонин невольно съёживается сам. — Надо валить, пятёрки всё равно нам не светят, — Ян хмурится, надевая футболку обратно и поправляя растрепавшиеся светлые волосы; дыхание потихоньку приходит в норму. Феликс воровато оглядывается, на ощупь застёгивая ширинку джинсов. — Но я обещал тебе не заваливать тест. — Забей. Считай, что ты уже отработал. Чонин хлопает Феликса по плечу, размазывая сперму прямо о ткань толстовки; ему не стыдно, что на чёрном хорошо видно; сам виноват. Потом наклоняется, чтобы подобрать складной ножик и убрать его в задний карман; проверяет ещё раз наличие застёгнутой ширинки у себя и первым выходит из кабинета. Феликсу прекрасно видны его собственные метки на чужом теле. Но потом, когда в холле над ним рассыпается подстреленная лампочка из люстры — Феликс в принципе перестаёт думать о том, что натворил, а думает только о — выживании. Он бежит со всех ног в сторону знакомой каморки, но в спину кидают стул из соседнего кабинета; Феликс кричит; от удара оседает на пол и ползёт по осколкам в сторону открытой двери, потому что только там его — настоящее оружие. Он краем глаза видит Чонина, что блокирует охранника поставленным ударом в шею, но не акцентирует на этом внимания — времени нет. Едва Ли удаётся заползти в кабинет — он по партам пытается встать на ноги и воет от боли; осколки впиваются в кожу, но это ещё возможно терпеть. Он вытаскивает из-за учительского стола арбалет и стрелы; заряжает, дрожащими руками пытаясь попадать в нужные дырочки, а когда очередной солдат мелькает в дверном проёме — беспощадно выстреливает. Впервые за долгое время, Феликс шумно выдыхает и принимается перезаряжать оружие. Чонин, на секунду мелькнув в дверном проёме, привлекает к себе внимание; одними губами спасибо, и бежит дальше, как ни в чём не бывало. Ли не успевает ответить, да уже и не надо. Совсем рядом раздаётся оглушительный треск и Феликса откидывает взрывной волной в сторону — прямо за учительский стол и в стену; он едва ли успевает закрыть лицо рукой, чтобы не словить смертельных стеклянно-деревянных осколков.

-х-

В медицинском крыле воняет лекарствами и кровью; мерное пищание мониторов отдаётся эхом в ушах; звон капелек растворов в капельницах даже и не слышно за этим всем. Хёнджин спит на чужой кровати, хотя вовсе и не должен — ни спать, ни быть здесь. Ему бы на занятия и в объятия Минхо у мемориала, пока никто не видит; а на деле — медицинское крыло третьи сутки и скрипящая кровать; Чанбин приходит в себя и снова отрубается. Хёнджин осторожно играется его пальцами своими. Чан, что заходит с перемотанным плечом к Феликсу два раза в сутки и приносит какие-то крекеры; Чонин, что приходит отдельно от Чана и всегда в водолазке, но с пустыми руками — Хёнджин уверен, что что-то произошло. Лезть он, конечно же, не будет, но странно это всё. Никто между собой не разговаривает, только обмениваются понимающими взглядами. Когда Феликс приходит в себя — подскакивает даже Чанбин. Хёнджин перелетает к соседней кровати почти мгновенно и ошалело смотрит на мониторы — все показатели постепенно приходят в норму; тут даже и медиком не надо быть, чтобы понимать. Он убегает, чтобы позвать медсестру, успев перед этим похлопать Чанбина по ноге ободряюще — всё же хорошо, верно? Теперь уж точно. Хёнджин и не должен, на самом деле — они с Феликсом даже не общаются толком; одни ненавистные взгляды в сторону друг друга; взятие на слабо прямо во время урока; Хёнджин даже гнобил Феликса пару раз, зажимая за школой и пытаясь въебать ему по мозгам. А потом появился Чанбин, и у Хёнджина — новая цель. Всё поменялось, правда. Со временем. Стоило Чанбину раз постоять не за кого-то, а за себя — Хёнджин почувствовал уважение. Издёвки остались на уровне издёвок, хотя многие продолжали задирать Чанбина за его прошлое. Никто не верил, что он смог убить кого-то — совсем слабак и лузер. Но у Хёнджина шрам на бедре от ножевого ранения и это теперь не сотрёт ни одна издёвка. Чанбин поворачивает голову в сторону соседней кровати. — Ликс. Феликс не отзывается; он не знает, должен ли, да и думать сейчас крайне сложно. Он пытается проморгаться несколько минут, но в результате вновь закрывает глаза. Ли ненавидит свою жизнь искренне — от и до; ему хочется выпилиться даже не из-за боли, пронизывающей всё тело; а просто из-за — самого себя. — Феликс. — Чего тебе? Чанбин искренне не ожидал, что последует хоть какая-то реакция; теряется от этого, но всё же продолжает. — Я хотел- — Отъебись от меня. Если бы Феликс мог перевернуться на бок — он непременно бы это сделал; рёбра ноют невыносимо, как и в принципе всё тело; он просто расслабляется и позволяет медсестре делать всё, что нужно — она подбегает буквально в следующее мгновение. Хёнджин, выдохшись, падает на стул рядом с кроватью Чанбина; старшего — за руку сразу. Совсем непривычно. Чанбина выписывают чуть раньше буквально на день; Хёнджин всё ещё ведёт себя осторожно, старается не палиться, но помогает, как может. Нос — подлечен; можно снова лезть им не в свои дела; голова в порядке — разве что, всё ещё желание сдохнуть преобладает. Ну, когда такого не было. С Феликсом Чанбин не контактирует, даже когда его выписывают — об этом позаботились все, кто только мог. Зато челюсть Чанбина очень прекрасно контактирует с кулаком Чана, когда Со выходит за школу покурить после занятий. — Это ты его надоумил, да? Уёбок, я тебе рожу разобью сейчас, — Чан хватает Чанбина за грудки и вжимает в стену здания со всей силы; а Чанбин ведь только стал приходить в себя. — Когда ты прекратишь портить жизнь всем вокруг, а? Чанбин плюётся кровью в лицо Чана, потому что знает, что терять ему нечего — отношения с Феликсом он точно не наладит, да и вряд ли ему кто-то объяснит, какого хрена произошло. Вряд ли — даже при всём удачном раскладе — Чанбин сможет дожить до выпускного и сдать финальный экзамен. Он даже допуск на него не получит. А всё потому что. Дворняжка. За таких решают всё заранее, как и за богатеньких детишек. Такие, как Чанбин, обычно — пушечное мясо. Чан бьёт Чанбина до тех пор, пока не подлетает запыхавшийся Чонин. Кто бы мог подумать, что именно он будет чанбиновским спасителем. — Хён, прекрати! — Чонин ловит руку Чана и всеми силами задерживает перед очередным ударом. — Я сказал, прекрати! — А ты вообще меня не трогай, — Чан отшвыривает младшего от себя; даже глазом не моргает; ярость сжигает всё вокруг Бан Чана. — Ты — маленькая мразь, Чонин. Чонин, валяясь на траве и пытаясь кое-как встать, впервые в жизни понимает, насколько сильно проебался. Чужие метки уже почти сошли, но он всё равно продолжает носить водолазки. Ему не стыдно всё ещё — в тот момент Чонину действительно было нужно что-то лучше обычной романтики в закрытом туалете. Что-то лучшего того, что всегда с удовольствием мог предложить Чан. А с Феликсом… бэст фрэндс форэва же. Этого не изменить. Чан отшвыривает от себя Чанбина и вытирает разбитую в кровь руку о тёмную стену; потом о свои джинсы — так, на всякий случай. Проходя мимо Чонина, пихает его ногой по бедру — не жалко ни капли. Вряд ли Чан будет опускаться до уровня прилюдной травли, но ненависть застилает глаза. В день, когда Чонин вернулся в комнату, истекающий кровью после теста и с засосами на шее, Чан потерял контроль над всем, что имел в своей жизни. Чонин сказал, что уйдёт — Чан даже не стал задерживать. Однако, переехать в другую комнату — нельзя до окончания обучения; Чану думается, вряд ли он сможет терпеть всё это, но как-то нужно. Возможно, следует устроить самосуд без выяснения обстоятельств.

-х-

Когда Феликс встречает плачущего Чонина, ему кажется, что весь мир остановился. И дело не в том, что вторая мразотная натура Феликса всё ещё по-детски влюблена в Чонина и пытается его отбить; дело в той самой адекватной личности Феликса, которая на сто процентов уверена, что подвела лучшего друга. Он знал, что так будет. Но это то, что он выбрал сам. Ему теперь и отвечать. День у Феликса не складывается от слова вообще — на уроке стрельбы он попадает мимо мишени несколько раз, и вместо привычных аплодисментов получает освистывание, а от преподавателя — сухую двойку и покачивание головой. В перерыве Джисон впечатывает его в починенную после теста стену — говорит, случайно, конечно. Джисону можно верить — он ведь и правда мог случайно. На обеде подсаживается Чан и пытается допытаться, что происходит и как самочувствие — Феликс тупит взгляд в пол, будто разучился разговаривать и ковыряет не глядя свою тарелку. Ещё этот странный Уджин ходит мимо будто специально и всё время наблюдает. Остальные уроки для Феликса тянутся медленно и не имеют особого смысла. Если бы не. — Будешь продолжать так стрелять — вообще не выпустишься, — Хёнджин покачивается на стуле, закинув ноги на край парты; перерыв перед последним уроком истории оружия. Феликс сначала просто смотрит — вряд ли стоит вмешиваться в разборки с Хёнджином и огребать себе новых бед; сталкеров; буллеров — да кого угодно и как вообще это всё называется. Но Хёнджин явно намерен нарваться, а у Феликса слабый самоконтроль. — Тебе-то какое дело? — Ли присаживается на своё место и смотрит через плечо; за дверью в коридоре снуют туда-сюда другие ученики и не торопятся заходить в кабинет. — Не ты ли первый побежал за врачами, когда я пришёл в себя? — Об этом история умалчивает, никто ничего не знает, — Хёнджин спускает ноги и встаёт из-за парты, чтобы подойти к Феликсу. Оба почти синхронно одёргивают свои форменные пиджаки. — Подраться хочешь? — А ты умеешь? Или выколешь мне глаза дротиком? Феликс стискивает зубы и кулаки. — Парни, брэйк, — Сынмин всегда появляется вовремя; в нужное время и в нужном месте. Он отпихивает Хёнджина немного в сторону, становясь между ним и партой Феликса. — Вы чего, вам ещё вместе экзамены сдавать. — Лучше сдохнуть, чем иметь дело с ним. — Лучше сдохнуть, чем иметь дело с ним. Одновременно. Сынмин как-то слишком легко жмёт плечами. — Вот на экзамене оба и сдохнете. Звонок на занятие — почти как Сынмин — звенит всегда вовремя. Феликс не видит на занятии привычной макушки Чонина, что сидит на парту впереди на этом предмете; оборачиваясь, встречает только хмурый взгляд Хёнджина и сидящего рядом с ним Минхо — тот настолько увлечён чем-то своим, возможно, рисует кошечек на полях тетради. Сынмин где-то сбоку и всегда успевает наблюдать и конспектировать — вероятно, даже одновременно. Ещё несколько других учеников раскиданы по кабинету — с ними Феликс особо и не контактирует. Его настолько раздражает собственное состояние, что Феликс срывается; последние капли самообладания теряются, когда после уроков плачущий Чонин отталкивает от себя и уходит от объятий, прикосновений. Феликсу кажется, что он разрушил не только его жизнь, но и свою — тоже. Он делает шаг назад от свернувшегося плачущего комочка, которому всегда помогал — и сейчас готов любой ценой; но. Теперь только шаг назад. И ещё один. И ещё. И бежать. Феликс злится на самого себя; у него в голове — война, которую он нихуёво так проигрывает; врезаясь в дверной косяк опустевшего кабинета по химии, где на занятиях делают первоклассные яды, Ли стонет и мажет кулаком по дереву от отчаяния — слёзы застилают глаза. Феликс кое-как добирается до общажного крыла. Сынмина в комнате не находится — на счастье или наоборот — сил не остаётся в принципе. Феликс падает на кровать почти по инерции и абсолютно не заботится, его она или сынминова. Кулаки встречаются с подушкой, как будто она что-то натворила и заслужила худшее наказание из всех возможных; у Феликса в горле застревает крик. Слёзы — одинаково солёные и горькие. Очень трудно прийти в себя, когда кажется, что больше нет надежды — оплота; чужого обещания, что всё наладится. Никого рядом нет. У Феликса в голове вторая личность посмеивается гадко и хлопает в ладоши. Ты проиграл, дружок. Иди развлекайся теперь. Феликс думает, что непременно виноват во всём Чанбин. С самого начала — как только появился в этой школе, возомнив себя королём дворняжек. То, что твоих родителей убили, а тебе пришлось выживать на улице несколько лет — не делает тебя первоклассным убийцей. То, что ты убил бомжа, защищая своё спальное место — ничего нахрен не значит. То, как ты попал сюда, будучи никем, пока другие тренируются с рождения ради места в этой школе — вот самый настоящий вопрос. Какое-то время Феликс и сам искренне верил Чанбину. Его убедили в том, что не гордятся своей жизнью; своими выборами; мыслями. Сейчас Феликс знает — всё это время ему нагло врали. Хочешь жить — умей вертеться. Особенно в школе с ещё сотней малолетних безжалостных убийц. Сейчас Феликс складывает свой маленький ножик и вешает на шлёвку джинсов; под свитер; успокаивается понемногу. Он знает, куда должен идти и что должен делать; насколько быстро; но хватит ли сил и смелости — вот это важнее для понимания. Феликс приводит себя в порядок, утирая непрошеные слёзы рукавом свитера и тормозит совсем немного; он смотрит на размазанные влажные следы на ткани и вспоминает. Этот свитер подарил ему Чанбин когда-то. Столько времени прошло, а Феликс всё ещё бессознательно носит его стабильно раз в неделю; не пытается вспомнить, откуда он у него. И только теперь вспоминает. Вспоминает, как много повидал этот свитер — валялся под кроватью, когда Чанбин впервые прикоснулся к Феликсу совсем не по-дружески; валялся в чанбиновском шкафу по случайности и был смят под насмешки Хёнджина о слишком женском крое. Феликс тогда стоял под дверью и ждал момента зайти в комнату — Чанбин поглядывал в приоткрытую щелку двери с сожалением и стыдливостью. Феликс вспоминает всё. Но вместо приятного тепла в груди чувствует лютую ненависть; он буквально кожей ощущает всю ту ложь, которую Чанбин скармливал ему весь прошлый год; он чувствует, как трясутся руки, когда в памяти всплывает разговор о Чане и Чонине тогда, после занятий. И наконец, совсем того не желая, он вспоминает истинную причину разрыва с Чанбином. Феликс прямо сейчас готов убивать, чтобы досрочно сдать выпускной экзамен. Он выбегает из комнаты, даже не глянув на время — комендантский час существует и буквально наступает на пятки, поэтому стоит торопиться. Феликс, конечно, не будет убивать Чанбина прямо в его комнате; прямо — на глазах у Джисона; но и к мемориалу он его не потащит, чтобы — ножичком по горлу и тихонько закопать сразу. Или скормить листочек плюща — половинки одного даже будет достаточно. Феликс перебирает в голове возможные способы отправки Чанбина на тот свет, пока бежит по узким коридорам общажного крыла до нужной комнаты; темно; жарко. Запинается и заваливается на последнем повороте. Выкатывается прямо к ногам выходящего из комнаты Джисона. Как всё чертовски вовремя. — Ты чего тут катание на льду устроил? — Джисон тут же протягивает руку Феликсу, чтобы помочь встать; Феликс хватает; судорожно перепроверяет нож на шлёвке свободной рукой. — От усталости завалился, — Феликс отряхивается и выпрямляется, вставая на ноги. — Сосед твой на месте? Джисон озадаченно чешет затылок, прежде чем ответить; как будто ему дали математическую задачку порешать без подготовки. — Вроде был там. Слушай, — Джисон тут же хватает Феликса за руку, когда тот начинает движение в сторону двери. — Я знаю, вы уже давно не… и не общаетесь, и не встречаетесь, но будь полегче с ним, ладно? Я недавно видел, как у него из ящика лезвие выпало. Феликс судорожно выдёргивает руку из чужой хватки. — Мне-то какое дело? Он обо мне не думал, когда бил меня. Джисон кривит губы; будто стыдливо, но на самом деле — тут же вспоминает тот ужасный день, потому что сам стал свидетелем. А не должен был. Феликс проходит вперёд, будто на интуитивном уровне уворачиваясь от дружеского похлопывания по плечу — он любит Джисона и благодарен за его поддержку, но не — прямо сейчас. И толкает дверь без спросу. Ему плевать, что его не ждут.

-х-

Чанбин только приготовился расслабиться. Он без сил вваливается в комнату и падает на свою кровать — благо, она ближе к двери — и ноет. Ноет в покрывало; долго и нудно; потому что больно — у Чана будто стальная рука; потому что — устал. Возвращаться в медицинское крыло стыдно и неважно; у Джисона где-то была аптечка в письменном столе. И ведь это… странно так? Чанбин делает вывод, что Джисон и Хёнджин чем-то похожи — оба ведут себя так, как никогда от них не ожидаешь. И именно с ним — с Чанбином — будто бы он камень преткновения какой-то. — Тебе не хочется как-то оградить себя от лишних избиений вне уроков? Джисон всегда встревает не в своё дело, но ему, почему-то, хочется и можется доверять как-то. Чанбин качает головой и чуть приподнимается. — Не получается, я пытался. Чанбин переворачивается на спину и распластывается по кровати; Джисону приходится в принудительном порядке оторваться от чтения своей манхвы и порыться в аптечке; хотя бы убрать лишнюю кровь — упёртый баран Со Чанбин, отказывающийся принимать чужую помощь как следует. Он присаживается к Чанбину на кровать и смачивает кусочек ваты в перекиси; так ведь и должны поступать соседи по комнате? — Я вообще не должен этого делать, — причитает Джисон, стирая влажной ваткой кровяные подтёки; кровь шипит; кожу жжёт. — Я вообще нихуя тебе не должен. Чанбин смотрит подбитой собакой и сам шипит, когда Хан давит на ссадину под глазом. — Спасибо. Джисон моргает; обычно, он слышит нечто вроде отъебись, тогда когда — всегда; ото всех. К Чанбину Джисон априори не лезет первый — там всегда всё очень сложно, а лишние проблемы на свои плечи перекладывать не хочется. Видимо, не в этот раз. — Я это делаю ради себя, не ради тебя, — Джисон хмурится; смачивает новую чистую ватку, чтобы продолжить своё дело. — Мне нужно спокойствие в комнате, чтобы я дочитал свою манхву наконец. И, желательно, союзник в следующем году на экзамене. Чанбин хмыкает и хлопает Джисона по бедру; по-дружески так; совсем-совсем просто. — Мне бы тоже защита не помешала. — Она тебе никогда не помешает. Джисон скрупулёзно вытирает остатки крови с лица Чанбина и поднимается, чтобы выкинуть использованный материал; Чанбин вновь распластывается по кровати, в надежде немного отдохнуть. Он даже не думает, что что-то может пойти не так; не думает, что и сам может исправить что-либо. Лучше всерьёз начать задумываться о сдачи тестов и экзаменов — отвлечься на это — и не пытаться лезть к другим. Молча принимать насмешки и издёвки, потому что он — сильный. И он обязательно справится, раз справлялись и другие. Не зря же его буквально с улицы взяли в это место; чтобы — тренировать. Чанбин отрубается от усталости и боли; во сне забыться проще, чем мысленно перебирать дела, которые нужно сделать в будущем. Джисону становится скучно. Он закладывает на страничке закладку и смотрит на время — до отбоя есть ещё час; можно прогуляться до мемориала; закурить — возможно; попробовать подонимать кого-нибудь из младших разговорами. Или — старших. В коридоре он нос к носу встречается с Феликсом, но. Даёт ему пройти. Вот так просто. Феликс хлопает дверью комнаты. Чанбина будит даже не это, а серьёзный удар по почкам — это, в добавок к остальной боли, отражается очень сильно; он дёргается с болезненным стоном и отползает на другой край без того узкой кровати. Феликс зажимает — запрыгивает на Чанбина и придавливает своим весом к кровати; не даёт двинуться в сторону; было бы ещё чем придавливать, конечно. Чанбин — искренне теряется; он делает попытку скинуть Феликса с себя толчком, но Феликс в этот раз — намного проворнее; он будто стал сильнее; зажимает чужие руки и вдавливает в кровать; ловит ошалелый взгляд старшего под ним. Это заводит, но в самом плохом смысле этого слова — Феликсу лишь сильнее хочется съездить кулаком по и так разбитому лицу Чанбина. Жестокий обиженный ребёнок. — Ликс. Чанбин ловит щекой удар чужой ладонью; голова по инерции — в сторону. — Даже не зови меня так, мудила. Феликс настроен агрессивно — это было видно ещё с самого начала; было видно, что он думает о чём-то; готовит что-то. Будто специально позволяет Чанбину действовать, а злости — втихую зреть. Злость — обида — драка — убийство. Вот только — человека или собственной души? Сейчас Феликс почти молча и без лишних копаний приставляет свой нож к чужому горлу. — Феликс, я- — Ты-ты-ты. Вечно ты, Чанбин. Вечно, — Феликс выплёвывает эти слова старшему в лицо, не боясь последствий; сжимает коленями чужие бёдра, пресекая каждое новое движение. У него не очень много сил на драку, если честно; только — давить на нож. — Ты рушишь чужие жизни, ты понимаешь это? Придётся бить словами — это больнее. Чанбин замолкает; гулко сглатывает; позволяет младшему выплюнуть в лицо целую гневную тираду о том, как он сильно ненавидит его; как он устал терпеть. Всю свою жизнь Феликс — терпит; кого-то, что-то. Это убивает и отбирает все силы. Ли наконец созрел до того, чтобы высказать всё, о чём умалчивал; перестать бояться; перестать быть тихим забитым мальчиком, страдающим от абьюза. Настало время другим — страдать от Феликса. — Я ненавижу тебя, Со Чанбин, — Феликс всхлипывает; голос дрожит и почти сходит на нет; но ещё не время сдаваться. — Я так ненавижу тебя. Всей своей душой. Феликс плюёт Чанбину в лицо — не фигурально; он собирает слюну и плюёт из последних сил. Давит на нож у горла — остро наточенное лезвие вспарывает верхний слой кожи; первая тонкая струйка крови. Чанбин жмурится и глаза открывать вовсе не хочет; будет хорошо, если Феликсу действительно хватит сил закончить начатое. Всем будет легче. Феликс плачет. Он отпускает нож и утыкается лицом Чанбину в грудь, потому что он больше не может. Позволяет Чанбину обнять себя спустя мгновения; позволяет самому себе вновь стать слабым и показать это. Чанбин ему никогда не был чужим; его поступки — были. Феликс любил Чанбина сильнее всего в жизни с первого момента встречи — и любит до сих пор. Он мучался всё это время, вынужденно обходя Чанбина стороной, но всегда наблюдал — так было нужно. Феликсу нужно было знать, что Чанбин в порядке. Сейчас он бьёт кулаками куда попадает и плачет так горько, как будто перед ним ставят выбор — как умереть. Но умирать в любом случае — придётся. Феликс позволяет Чанбину отстранить его от себя и взять лицо в ладони — младший закрывает глаза, хотя не чувствует стыда за то, что делает. Чанбин целует первым, и тогда. Весь мир осыпается острыми осколками к ногам Феликса. Он отвечает на поцелуй судорожно и рвано; отбирает у Чанбина право на воздух и вновь вдавливает его в кровать, зажимая одну руку. Свободной ведёт по чужому лицу, чтобы убрать результат своих эмоций — Чанбин не реагирует на это должным образом; он только целует настойчивее, как будто ему всё равно на всё то, что натворил Ли. Ему ведь и вправду всё равно. Чанбин перед Феликсом виноват намного больше; он и не такое заслужил. Чанбин дёргает зажатой рукой в попытке освободиться, но получает сильный укус за нижнюю губу; стонет; накатывают флэшбэки — когда-то они с Феликсом могли целоваться часами и ничего другого не нужно было. Сейчас Чанбин нуждается только в том, чтобы Феликс остался — он приоткрывает глаз и косит на Феликса; слишком близко; слишком — нужно. Первой вещью, что скидывается — оказывается свитер Феликса; Чанбин подхватывает за край свободной рукой и тянет вверх; только тогда младший отстраняется и слушается. Давно такого не было. Чанбин тут же ведёт ладонью по худощавому телу; рёбра-рёбра-рёбра; Феликс так сильно похудел — измучился. Синяки покрывают смугловатую кожу; кое-где проглядывают родные веснушки. Чанбин безумно сильно скучал по этому. Он не понимает, что творит; не понимает, почему Феликс поддаётся и реагирует на каждое движение; понимает только, что — скучал. Кажется, Феликс тоже. Младший выпрямляется и забирается ладонями под чанбинову толстовку; на щеках переблеск солёных дорожек поверх чудесных веснушек; в тёплом тусклом свете комнаты это выглядит ещё красивее, чем могло бы, но так болезненно. Феликс шепчет, что он всё так же ненавидит Чанбина — он искренен; но задирает толстовку и припадает губами к открывшемуся участку кожи; зацеловывает. Это граничит с безумием или сном — Чанбин не уверен; вскользь только думает о том, что Феликсу ничего не стоит схватить рядом валяющийся нож и воткнуть в грудную клетку — поэтому предостерегающе смахивает оружие рукой на пол. Феликс даже не реагирует. Возможно, дверь в комнату закрыта — Феликс не помнит — но думает об этом лишь секунду, когда слышит чьи-то шаги за. Это всё не так важно сейчас, как — дотянуться до Чанбина; сделать его слабым и уязвимым снова. Не ради мести или из-за ненависти; из-за — любви. Он спускается поцелуями по торсу ниже и пальцами пытается разобраться с пряжкой ремня и джинсами, когда доходит до них; Чанбин пропускает вдох, глядя вниз, а потом сдёргивает с себя мешающуюся толстовку. Это всё выглядит слишком канонно и обычно — такие отношения долго не протянут даже после разбора случившегося. Но Чанбину наплевать. Даже если Феликс решит уйти сразу после — заслуженно; высмеять перед всеми заново — полностью заслуженно; убить — то, что было бы самым правильным и нужным в данной ситуации. Чанбин готов расплачиваться за свои грехи перед Феликсом всю жизнь, лишь бы — получить прощение. Он не уверен, получает ли его, когда Феликс вбирает головку члена в рот; совсем не уверен; и продолжает быть не уверенным, когда чувствует россыпь поцелуев внизу живота и на бёдрах. Чанбину кажется, что он бредит и ему снится сон, но. Феликс поднимается к его губам, на ходу кое-как расстегивая свои джинсы. — Хватит тупить, Со Чанбин, сделай уже что-нибудь. Феликс не разрешает менять позу — он вновь давит на плечо Чанбина, заставляя опуститься на подушку, когда тот приподнимается; джинсы летят на пол, хотя ещё немного и — на джисоновскую кровать; Чанбин накрывает ладонью бедро Феликса, придерживая, пока другой рукой пытается растянуть; двигает пальцами отрывисто; больно; слюна быстро высыхает; когда Феликс сюда шёл, он не надеялся на перепих, поэтому и не прихватил с собой ничего. Зато Чанбин — продуманный — из ящика прикроватной тумбочки достаётся крем для рук. — Ты такой неженка, — Феликс отбивает чужую руку и отбирает крем; выдавливает себе на пальцы и сам входит, растягивая себя. — Всегда был и будешь. Чанбин звучно шлёпает ладонью по худому бедру, хотя знает, что это опасно; Феликс может неправильно расценить и испугаться; по крайней мере, так полагается реагировать жертве абьюза. Но Феликс только шипит и упирается свободной рукой не куда-то, а в чанбинову шею; сжимает и царапает порез от ножа ногтями — пачкаются в крови; а потом чуть наклоняется и жмурится. С непривычки всегда больно и неприятно. Чанбин водит пальцами вдоль чужого позвоночника и смотрит; у самого — член болезненно пульсирует и требует внимания, но это ещё одна из набора пыток, которые Со Чанбин заслужил своим поведением. Он закусывает губу, когда Феликс наконец насаживается; не двигается, потому что знает, что после долгого перерыва тело может беситься и не принимать в принципе. Кажется, об этом заботится только Чанбин — Феликс пробно двигается несколько раз и стонет. — Я ненавижу, блять, тебя, — он выдыхает хрипло и низко, насаживаясь глубже и пытаясь схватиться уже за чанбиновы плечи. — Ты не заслуживаешь ничего из того, что получаешь, Чанбин. Ты, блять, хуже всех на свете. Бродяга драная. Чанбин прикусывает нижнюю губу до боли, чтобы не отвечать; задушенный хриплый полустон вырывается из горла, когда Феликс, привыкнув, начинает нормально двигаться. Со перехватывает младшего обеими руками за талию и помогает держать нужный темп, пока Феликс осыпает его проклятиями и оскорблениями — это меньшее, что он мог сделать по отношению к Чанбину. Ситуация выходит из-под контроля; Феликс обеими руками давит снова на чужую шею и набирает скорость. — Ты заставляешь меня чувствовать, уёбок, ты понимаешь это? — Феликс срывается на стон и на секунду замирает, двинувшись под нужным углом. — Я не хочу всего этого чувствовать. Только не к тебе. Чанбин начинает резче двигать бёдрами, вынуждая Феликса сменить слова стонами. Ли и стонет, но искренне старается быть тихим; царапается, потому что хочет нанести Чанбину как можно больше увечий; столько же, сколько Чанбин нанёс ему когда-то — и даже больше; он не хочет умирать — теперь — он хочет, чтобы Чанбин умер вместо него. Феликс жмурится, подводя себя к краю; накрывает свой член ладонью и надрачивает быстро; Чанбин умирает внутри и задыхается, когда Феликс запрокидывает голову и рассыпается в стоне, кончая. Пачкается кожа; Чанбин стонет, потому что Феликс сжимается вокруг его члена охуительно сильно; тело напрягается, чтобы следом максимально расслабиться. Со кончает внутрь, потому что никто не запрещал и — привычка; он сжимает бёдра Феликса пальцами до побеления сбитых костяшек. Так сильно и эмоционально не было даже в самом начале их общего пути. Мир сгорает и пеплом оседает где-то у Чанбина на грудной клетке; он всё ещё не верит, что такое могло произойти. Он мажет ладонью по животу Феликса — не брезгуя размазывает следы по аккуратному едва заметному прессу и облизывает пересохшие губы. Тело отдаётся слабостью и болью — искусанные и разбитые губы саднят ужасно; почти до слёз. Чанбин проглатывает неприятный комок в горле и судорожно рвано вздыхает; привкус крови на языке. Феликс молча сползает и укладывается рядом. — Я люблю тебя. Всё ещё и всегда буду. На маленькой кровати тесно вдвоём, но это никому не мешает; Чанбин вытаскивает край пледа из-под себя, чуть приподнявшись, и всё ещё пытается понять, что это было; пытается понять, нужно ли было говорить. Накрывает младшего, но не решается обнять — просто позволяет лежать ему рядом. Потом слышит всхлип; плечи дёргаются. Выглядит так, будто Феликс окончательно сдаётся.

-х-

Отношения не стабилизируются ни у кого; становится даже хуже — Чан по-прежнему игнорирует Чонина даже спустя неделю, но не буллит и не делает что-либо ещё; не подпускает к себе и не слушает чужих извинений; вот такая она — ваша любовь навсегда? Хёнджин тайком бегает к Минхо — таким тайком, что все, кому надо, уже всё узнали. Минхо сучится из-за этого, но каждый раз пускает Хёнджина к себе с новыми и всё более странными условиями. Чанбин и Феликс — разбиты и поражены. Вирусом ли; любовью ли — это не играет роли. Феликс не приближается к Чанбину, как и раньше — смотрит только изредка в чужую сторону; проверяет, всё ли в норме. У Чанбина синяки почти разошлись и швы затянулись, превратившись в шрамы. На душе скребут и гадят кошки, но это уже — нормальное ощущение; беспомощность. Ближе к концу семестра объявляют финальный тест; Хёнджин хмурится, потому что уверен на сто десять процентов, что ему поставят в пару Минхо. И как с этим разбираться — не понятно. На некоторых занятиях Чанбин пересекается с Феликсом; сидя в самом конце кабинета на последней парте — через одну от Хёнджина — он тихо хлопает, когда Феликс, не прицеливаясь, снова выбивает дротиком сто из десяти. А ещё он замечает, что к ним на занятия стал приходить один из выпускников — Ким Уджин всегда таскается рядом с Бан Чаном, и Чанбин до определённого момента был точно уверен, что они напарники по тестам. Никто не может знать наверняка, но Уджин сидит на первой парте и демонстративно-скучающе ковыряет карандашом неподдающееся дерево. Чанбину кажется, что-то продолжает назревать и рано или поздно приведёт к определённым последствиям. Он, правда, проходит мимо, когда Уджин чуть ли не за горло утаскивает Хёнджина в ближайший туалет после занятия — это совсем не его дело, а Хёнджин абсолютно точно будет в порядке. Так он и продолжает думать, потому что у Хёнджина — лицо в порядке; не хромает; и ничего такого. В конце концов, Хёнджин сам не всегда бросается к Чанбину на помощь, случись чего — держит дистанцию ради собственной безопасности. Чанбину тоже стоит так поступать; Чанбину тоже нужно быть — эгоистом ради собственной безопасности. Когда на улице выпадает первый снег, Им Джебом вызывает некоторых учеников на общее построение у здания школы в середине ночи — это не учебная тревога — последний учебный день перед каникулами. Чанбин натягивает поверх спальной футболки любимую чёрную толстовку и сонно трёт лицо; стягивает Джисона за ногу с кровати, потому что этого и бульдозером не разбудишь. Чанбин только-только стал понемногу засыпать — бессонница мучает с той самой ночи с Феликсом; в голове — вечно рой мыслей, словно пчёлы. На улице холодно и шумно; никто недоволен тем, что что-то происходит, когда все должны спать. Собаки протяжно воют — Чанбин, наверно, взвыл бы в голос вместе с ними из-за недосыпа. Под единственным фонарём, освещающим прекрыльцевую площадку, неподалёку от себя Чанбин находит Феликса; рядом с ним топчется в своей привычной манере Сынмин. Чонин комочится отдельно от всей кучи учеников, присев на корточки — Чанбин отслеживает взгляд Чана на него, но не придаёт этому особого значения. Среди толпы Чанбин ещё замечает взволнованного Минхо. Хёнджина рядом с ним нет. Вряд ли он спит в такое время, конечно. Около крыльца ходит из стороны в сторону Уджин — он как будто бы и со всеми, но один. Когда Чанбин мысленно задаётся вопросом, какого хрена происходит, динамики пищат и площадку заливает спокойный голос директора школы. Морозит неприятно. — В учебном здании номер три находятся несколько заложников. Ваша задача проста — спасти их как можно быстрее. Справитесь — допускаетесь до выпускного экзамена. Не справитесь, — Джебом выдерживает короткую паузу; создаёт дополнительное напряжение. — Если Вы не справились, значит, Вы не выжили. Чанбин сглатывает и пропускает сигнал старта. Он остаётся стоять на площадке, пока все бегут по огромной территории в сторону заброшенного корпуса. Со искренне не понимает; он не один из лучших учеников — какие здесь и собрались; он не выпускник. Никто из них, кроме Чана, Уджина и Чонён — не выпускники. Почему они обязаны проходить это испытание? Чанбина приводит в себя оглушающий свист — Джисон свистит и жестами показывает ему поторопиться. Приходится бежать быстрее всех. Он безжалостно отпихивает Сынмина в сторону, когда догоняет, потому что понимает, что заложником может быть Хёнджин; один Бог знает, что с ним сделают, если Чанбин не поторопится. Он ловит тычок в спину от Чана — что совсем уж неожиданно — но продолжает бежать; пока лёгкие не сгорят; пока ноги не сотрутся в кровь. Чанбин никогда не был настолько готов спасать кого-то; тем более — Хёнджина. Кучка учеников рассыпается в разные углы огромного здания — оно, кажется, даже ещё больше, чем их действующее учебное. Чанбин выцепляет взглядом светлую макушку Феликса — побежал на этаж выше. Вместо того, чтобы объединяться — все кидаются врассыпную. Слышатся первые выстрелы, а у Чанбина голова кружится пиздецки — он приваливается к стене, пытаясь по ней дойти до ближайшей двери. Чан догоняет и бьёт под колено. Безжалостно. — Соберись, сопля, у тебя друга там убивают, — Бан выхватывает из какого-то шкафа громоздкий автомат; будь дробовик — Чанбин попросил бы пристрелить тут же; он любит дробовики. — В этот раз я тебе не помогу. — Да когда ты мне вообще помогал. Чан заводится с полоборота — подходит ближе и направляет оружие прямо Чанбину в грудь; палец опускает на курок. Шипит, словно змея. — Или ты сейчас же соберёшься, или я сам тебя грохну. Чанбин шумно вздыхает и испуганно поднимает голову, когда слышит чей-то крик и автоматную очередь сверху; Чан зеркалит мгновенно. — Феликс. — Чонин. Чан убегает в сторону лестницы первый; Чанбин решает последовать примеру старшего — залезает в старый, поёбанный временем, шкаф, но ничего не находит там кроме рубанка; мясного такого, тяжелого рубанка. Чанбин не мясник, но выбирать не приходится. Он хватает нож за ручку и бежит на лестницу; открывается второе дыхание. Когда Чанбин добегает, он застывает в дверях — почти у ног валяется тело одной из выпускниц; Ю Чонён, ты красивая, всё же; в углу комнаты, привязанный к стулу паникующий Хёнджин. У его виска пистолет; второй охранник, стоящий рядом, направляет вдобавок автомат на него. Чан держит на прицеле неизвестно кого из, не двигается. Ситуация зашла в тупик. — Ещё один шаг и я стреляю, — у одного из охранников голос слишком высокий; почти девчачий такой. — Стреляй. Чанбин делает шаг вперёд; ловит на долю секунды испуганный взгляд Хёнджина — тут вопрос доверия, вообще-то. У Чанбина на лице не дрогает ни один мускул; Чан сбоку шипяще осуждает — ты что творишь, идиот? Чанбин не видит в комнате Феликса и паникует безумно, но держит лицо и руку с ножом заводит назад. — Стреляй, — голос у Чанбина спокойный. — Это же твоя работа, верно? Прежде чем Чанбину успевают ответить, и прежде чем кто-либо в принципе начинает понимать, что произошло, охранники один за другим падают, роняя своё оружие. Чан искренне пугается; вертится с автоматом на все триста шестьдесят градусов, но толку от этого мало. Чанбин опасливо оглядывается и делает ещё один шаг вперёд. Из раздолбанного комода без одного ящика вылезает Феликс; весь в пыли и кашляет; в руке — какая-то непонятная трубочка. — Я снова спас вас, долбоёбов, — хрипит он и первый идёт к Хёнджину, чтобы развязать. Чанбин бросается следом. Он не особо понимает, почему Феликс так себя ведёт; не только с Чанбином, но и с Хёнджином; в принципе — с каждым в их хрупкой команде. Опускает взгляд на валяющихся у ног Хвана охранников — у каждого в шее цветной дротик. Феликс откашливается и сплёвывает слюну на пыльный пол, отвязывая руки Хёнджина. — Ты научился делать яд? — Чанбин присаживается на корточки, чтобы ускорить работу и развязать ноги; перерезает верёвку долго и нудно своим огромным ножом. — Какая, блять, тебе разница, ты лучше развязывай быстрее, — Хёнджин истерично дёргает ногой, когда верёвка спадает. — Я видел, как тащили Чонина куда-то. Чана как будто ветром сдувает после этих слов. — О, нет, не волнуйтесь за него, он же у нас такой крутой и с оружием, а тут всего лишь сотня ебучих охранников, — Феликс крысится и бросается следом к двери. — Мы тут не каждый сам за себя, вы забыли? Он перепрыгивает через тело Чонён и бежит что есть сил за Чаном; Хёнджин и Чанбин бегут следом, но медленнее. Добегая до перекрёстка, оба тормозят и смотрят в разные стороны — если бы кто-нибудь хорошо знал это место, то в два счёта уже нашли бы Чонина. Резкая автоматная очередь привлекает к себе внимание, и крик — конечно, чановский — заставляет неприятный холодок пробежаться вдоль позвоночника. Хёнджин бросается в сторону источника звука и растерянный Чанбин за ним. Феликс будто бы испаряется. Чан простреливает каждого, кого видит — у него напрочь отшибает разум; действует на инстинктах самосохранения. Под пули попадает Сынмин — его ранят в плечо; с криками он отползает в сторону и старается забиться в угол коридора, чтобы избежать автоматной очереди. Тела охранников падают на пол, словно домино. Чан бросает оружие, когда видит, что ни одной живой души кроме Сынмина и Чонина не осталось. Он подбегает к Яну и обнимает его — ему плевать на то, что было; ему плевать, что он ранил Сынмина. Чану будет плевать, даже если конец света наступит. И, вообще-то измены не прощают, но, вероятно, не в этом случае. Чан не знает, что им движет — он просто стискивает младшего в своих объятиях до тех пор, пока тот не начинает задыхаться; это глупо. Чанбин фыркает почти на ухо, когда подходит ближе. Не ему судить, конечно же. Самое ужасное случается потом; когда Чанбин чувствует непривычный запах, а Хёнджин замечает дым, текущий из разбитого окна, но никто не успевает об этом сказать.

-х-

Они очухиваются все в одном огромном помещении; пыльно; холодно; темно. Первый, кого видит Чанбин сквозь темноту — истекающий кровью Сынмин. Он не плачет и не ноет; просто жмурится от боли и закрывает рану ладонью; по пальцам тёплое и липкое. Чанбин садится и понимает, что у него дежавю — на полу морской звездой валяется Чан; рядом с ним — Чонин; на подоконнике, покачивая ногой сидит Джисон. Минхо и Хёнджин в углу копошатся — кажется, Хёнджин плачет. Уджин исподлобья наблюдает за всеми, сидя у самой дальней стены. А потом Чанбин поворачивает голову и видит рядом с собой Феликса. Глаза сверкают в темноте. Больше никого рядом нет. Никаких учеников; никаких солдат. — Мы снова единственные добравшиеся? — у Чанбина голос привычно хриплый; ему приходится прокашляться, прежде чем закончить предложение. — А ты снова позже всех просыпаешься, — Чан говорит громко, но хорошо различимо; он даже не двигается. — Мне начинает это надоедать, — подаёт голос Джисон. — У нас, вообще-то, раненые есть. — Эти раненые отказываются принимать помощь. Когда начинает говорить Уджин — наступает гробовая тишина. Не то чтобы он был среди них самым главным; не то чтобы он вообще являлся полноценной частью команды — он вообще самая тёмная лошадка; просто он — старший, и был на таких тестах не раз. У Уджина отличная подготовка и все тесты раньше он сдавал на отлично. Он обязан был уже попасть на выпускной экзамен. Почему его отправили на этот тест вместе со всеми — не понятно никому. Возможно, одному директору известно. — Слушайте, это же простая головоломка, так? — Джисон вновь встревает; спрыгивает с подоконника и вклинивается между тяжёлыми взглядами Сынмина и Уджина друг на друга. — Надо найти ключ и выйти отсюда, как обычно. Как мы всегда делали. Никто на его ободряюще-мотивирующие слова не реагирует. Чанбин судорожно приподнимается и оглядывается, насколько позволяет положение и освещение — своего рубанка он не чувствует и не видит. Не то чтобы ему неспокойно, но иметь при себе хоть какое-то оружие, находясь, по сути, в пижаме — было бы неплохо. С лезвием рубанка пальцами играется Феликс. Возможно, он подумывает отрубить Чанбину пальцы. Возможно. Чанбин внезапно вспоминает про конфликт Хёнджина и Уджина; по-моему, не очень безопасно этим двоим находиться в одном помещении. Даже в разных углах. Он приподнимается и идет к Хёнджину с Минхо, стараясь не контактировать больше ни с кем — его всё равно все ненавидят. Лузер-абьюзер и так далее. К пальцам Минхо на спине Хёнджина добавляются пальцы Чанбина — Хван вздрагивает. — Хватит быть слабаком, Хван, — Уджин окрикивает, словно в темноте видит, как вздёргиваются плечи младшего. — Ты ведь машина для убийств, чего испугался, как девчонка? Чонён и то смелее тебя была. Словно триггер; последняя капля, упавшая в океан ненависти и ярости. Хёнджин подхватывается так быстро, что никто не успевает среагировать. Он отталкивает Минхо и Чанбина от себя, выдвигаясь прямо на Уджина; Чонин спешно отползает в сторону, за руку ухватывая Чана — у этих двоих вообще не понятно что происходит. Хёнджин бьёт мыском ботинка прямо Уджина в бедро. — Тебя не спрашивали, понятно? Ты вообще не должен быть здесь с нами. Уджин встаёт медленно; будто тигр, готовящийся к прыжку на успешно отслеженную жертву. Хотя больше Уджин похож на медведя — огромного бесстрашного медведя. Он хватает Хёнджина за горло, как после занятий совсем недавно, и меняет местами, вжимая в стену. Хёнджин закашливается, цепляясь за чужую руку. Ему не страшно; он делает благое дело — убирает токсичное звено их цепочки, которое сам же и прицепил. Хоть и ценой своей жизни. — Почему ты никогда не слушаешь, что тебе говорят? — Уджин максимально близко к Хёнджину; дышит ему в щёку. Минхо подрывается с места, чтобы защитить — Чанбин успешно подставляет подножку и хватает за ногу, не давая двинуться. Это не их дело; Уджин и Хёнджин сами должны разобраться. — Тебе сказали закрыть свою пасть, Хван. И убивать. Почему ты этого не делаешь? Уджин давит рукой сильнее; Хёнджин, кажется, готов сдаться. Все бездействуют — то ли от страха за себя; то ли от оцепенения. Как будто всех заморозили или время остановилось. Чан только поднимает голову, когда уже не может слышать хрипы младшего — он этого явно не заслуживает. — Хён, не надо. Никто никогда не слышал, чтобы Чан звал кого-то хёном. Уджин поворачивает голову в сторону чужого голоса и ослабляет хватку совсем немного; теряет бдительность; даёт слабину младшему, потому что всё равно толку от него уже никакого. А зря. Хёнджин втыкает припрятанный за поясом джинсов нож прямо в чужой живот и тянет вверх из последних сил; вспарывается кожа; пол заливает красным; в нос бьёт запах железа. Хёнджин всхлипывает и отпускает рукоятку ножа — Уджин бездыханным телом падает к его ногам. — Я убиваю, хён, — у Хёнджина голос дрожит и руки в крови; все ошалело смотрят на произошедшее и не в силах что-либо сделать; Чан одобряюще кивает и отворачивается к Чонину, утыкаясь в него лбом. — Такие ублюдки, как ты, не должны воспитывать своих младших братьев вот так. Как ты воспитывал меня всю мою чертову жизнь. Хёнджин оседает на пол; прямо в лужу чужой крови; обнимает свои колени и, не стыдясь, плачет. Чанбин, наконец, отпускает Минхо — тут чуть ли не ползёт к Хвану, сгребая в свои объятия. К этому моменту отмирает и Джисон; он медленно отходит в сторону — благо, помещение позволяет — и старается слиться со стеной. Феликс закрывает рот рукой, чтобы не закричать — в его глазах не пролитые слёзы. Сынмин в углу комнаты начинает хрипеть от потери крови. Никто ничего не говорит — да и нужно ли. Искренний шок не позволяет что-либо делать. Казавшиеся запертыми двери помещения внезапно толкают с ноги; вваливается десяток солдат и распределяются по периметру. Первый удар получает подскочивший на ноги Феликс — прямо в бедро. Его скручивает от боли — он даже не пытается кричать; Чанбин бросается в его сторону и получает нож в спину — абсолютно безжалостно. Падает сверху на Ли — и не совсем так, как хотелось бы; задыхается от боли. Феликс хватает его лицо в свои ладони, пока над головой пролетают пули из чужого пистолета — хён, надо бороться, ладно? Мы можем потом всё решить, только — выживи. Чанбин улыбается вымученно и пытается нашарить под спиной Феликса хоть какое-то оружие. Конечно мы выживем, Ликс. Чан едва ли успевает давить на курок автомата и защищает своим телом Чонина; простреливает чужие головы без сожалений, но патронов почти не осталось; Минхо, соображая, что Хёнджин явно ничего не сделает в таком состоянии, вытаскивает нож из тела Уджина и бросается в бой. Сынмину мирно перерезают горло, пока Джисон перезаряжает пистолет, схваченный с подоконника. Ножи и пули летят без разбора. Вряд ли кому-то удастся выжить.