Спасение утопающих

      Капли воды сверкают золотом на изумрудной чешуе в предзакатном свете, от этого зрелища сложно оторвать замутненные алкоголем глаза. Хэ Сюань в целом слишком красив, на него соскальзывает взгляд при любом удобном и неудобном случае. Движения его хвоста, чернильное пятно волос, перекат сильных мышц под кожей, янтарный блеск глаз в обрамлении черных как смола ресниц, полупрозрачные перепонки между тонкими, изящными пальцами с узловатыми суставами и еще сотни деталей, складывающих образ этого существа, укравшего внимание, сердце и покой Цинсюаня.       Сложно поверить в то, что он скрывается на глубине и не любит показываться на поверхности, жалуясь, что прямые солнечные лучи вредят его коже, когда с него должны писать картины и отливать статуи. Цинсюань бы сам слагал о нем оды и читал их длинными, томными вечерами, лежа на пирсе, но он занят и не может прерваться. В его руке бутылка с вином, в его грудной клетке шквал, в его голове блаженная пустота. Изо рта часами льются связные лишь до определенного момента речи, а потом опьянение берет верх над разумом, и вот он уже глупо улыбается и наблюдает, даже не пытаясь строить из слов осмысленные предложения. Хэ Сюань молчит вместе с ним, и звезды взирают на них с ночного неба, единственные свидетельницы их перекрещивающихся взглядов, редких безмолвных признаний, разделенных на двоих вдали от мира часов спокойствия.       — Я хочу быть русалкой, — прищуриваясь чтобы не попасться на подглядывании, говорит Цинсюань, — Я бы плавал вдоль теплых течений и ловил медуз, поднимал со дна лучшие жемчужины, — тебя, — жил бы в затонувшем корабле. Мы бы вместе снимали сети рыбаков и пугали их, чтобы неповадно было. Ты только представь, как нам было бы хорошо.       — Тебя бы давно поймали и сделали чучело, — без тени улыбки роняет Хэ Сюань.       — Неужели так сложно хоть раз не портить мне мечты?       Обижаться на грубость — дурной тон при общении с тритоном-отшельником. Он в большинстве случаев даже не представляет, насколько его слова могут звучать резко, но и понимать людей ему нет надобности, поэтому младший Ши картинно надувает губы и не развивает тему дальше.       — А если ты бы был человеком?       — Ты был бы мертв.       А еще Хэ Сюань всегда искренен, и это иногда пугает. Ему с такой легкостью даются жестокие высказывания, задевающие болезненные темы. И ни одна черта словно вылепленного богами лица не дергается, только его губы двигаются, выпуская в мир слова, способные смыть песочные замки волной прибоя. Страницы их судеб хранят трагедии, и ни одному из них, к сожалению, не удастся исправить прошлое. Цинсюань с надеждой смотрит в будущее, перелистывая страницы, пока тритон неумолимо сдувает их обратно, туда, где один юноша не справляется с чувством потери и ныряет в черные воды, ища свою смерть. Туда, где обитатель морского дна подхватывает бессознательное тело и поднимает наверх, вынуждает делать глоток воздуха и говорит, что о смерти можно только мечтать.       Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но Цинсюань отныне тонет только метафорически, и тритон снова и снова протягивает ему руку помощи, не догадываясь об этом. Парень неосознанно тянется к своему спасителю, цепляется за воспоминания, запах водорослей и соленой воды, ловит холодные прикосновения и теплится надеждой однажды согреть чужие руки.       Цинсюань хочет, но не разрешает себе, боясь, что мечта обернется кошмаром, и мотивация к жизни снова покинет его, исчезнет в пучине ледяной воды вместе с блеском изумрудной чешуи. Он согласен на все лишь бы Хэ Сюань не покидал. Этот момент однажды настанет, но, пожалуйста, не так скоро. Не сейчас. Он еще не готов. Зачем ему скучная смертная рутина, если можно убивать часы наблюдением за тем, как солнце очерчивает острые скулы тритона, напиваться дешевым вином, просить рассказать ему сказку, пропускать пальцы сквозь шелковистые пряди, ломать голову над придумыванием шутки, которая способна расслабить сжатые губы тритона и приподнять их уголки.       Его улыбку Цинсюань про себя называет чудом света: такая же редкая и бесценная, заставляющая сердце делать кульбиты и в е р и т ь.       — Мне холодно, Хэ-сюн.       — Справляйся с этим сам, — не остаётся в долгу тритон. Он ничем не может помочь, он не в состоянии поделиться теплом.       — Сколько у тебя сердец? — на пробу задает вопрос Цинсюань, и осознает, что это слово из человеческого лексикона может быть непонятно для того, кто далек от языка и культуры, — Это орган, который качает кровь по телу.       — Два.       — Я хочу, чтобы они оба были моими.       Хэ Сюань красноречиво изгибает бровь.       — Ты хочешь продать их на рынке?       — Нет! Нет, нет, нет, как ты мог о таком подумать, — спохватывается Ши и тянет руку к лицу, чтобы прикрыть румянец на щеках, — Так люди говорят, если хотят выразить свои чувства. И хотят взаимности.       Цинсюань боится услышать ответ, не хочет видеть отторжение в выразительном золоте глаз напротив, поэтому отворачивается к небу. Он насчитывает десять звезд, когда слышит всплеск воды. Мечтать о бесконечности, но собственным языком приблизить конец, как иронично, думает он про себя, пока горячая слеза соскальзывает по щеке. Наивно было полагать, что Хэ Сюань проявит милосердие, которое ему не знакомо, примет ненужное признание и смирится с глупой человеческой традицией отдавать себя без остатка.       Так, наверное, даже лучше. Получить недвусмысленный отказ легче, пока еще есть возможность выпутаться из сетей. Осознание неприятно жжет, но Цинсюань способен проглотить это горькое снадобье. Ему просто понадобится еще немного времени, и все будет нормально. Люди оправляются от потерь и поднимаются на ноги, не имея ничего, и ему придется это сделать. Обещание было дано, он поклялся, что будет жить, и потерять последнюю нить, связывающую его с Хэ Сюанем — предательство, на которое он не готов пойти.       Его рука сжимает серьгу из темного жемчуга, поднятого с морского дна. Это подарок тритона, доказательство того, что последний месяц не плод больного воображения, не извращенная фантазия, а самое настоящее, что было в его короткой смертной жизни. На мочке Хэ Сюаня красуется ответный подарок — оплетенный золотом высшей пробы изумруд, переливающийся благородными оттенками зеленого. Цинсюань любит делать подарки, а вид этих украшений напомнил ему о бледной коже, сияющих янтарем радужках, идеальных по форме ромбиках чешуи на мощном хвосте. Тритон тогда впервые улыбнулся в его присутствии и с должным уважением принял подношение.       Спустя семь глотков вина и пять слезинок, капнувших с подбородка, вода под пирсом снова оживает, но Ши не хочет снова обманывать себя надеждой и не открывает глаза. В море живет не только Хэ Сюань, глупо будет подрываться на шум волн каждый чертов раз.       — Ваши традиции глупы, — Цинсюань уже не раз это слышал, но внутри него каждая фибра встрепенулась от знакомого голоса, звучащего словно журчание подземного ручья,       — Я не могу ответить тебе на твоем языке.       — Ты вернулся, чтобы сказать мне это?       Он шепчет, запрещает себе открывать глаза, боится показаться слабым.       — Нет.       Вздох. Журчание воды. Треск дерева. Цинсюань снова чувствует, как его одежда промокает, запах сырости накрывает его с головой.       — Я покажу тебе, как это делаем мы, когда придет время. Я заберу тебя с собой.       Прикосновение губ тритона обжигает льдом, его пальцы скользкие, но к коже Цинсюаня разом приливает вся кровь, сдобренная алкоголем, и он не смеет жаловаться.       Ему просто нужно еще немного подождать.