Сборник «Эпицентр»

— Вернусь до темноты. Честное слово!       Старший брат навис над Борей неприступной мрачной скалой, скрестил руки на груди. Он сверлил взглядом макушку все те две несчастные минуты, что Боря воевал со шнурком левого кроссовка. В последний раз мальчишка вернулся утром, за что его стоило бы наказать серьёзнее, чем уборкой по дому, но так уж сложилось, что Миша не умел быть строгим, даже с братом. — Я не против твоих поздних возвращений — не маленький уже — просто ты, это, предупреждай хотя бы. Сообщение там скинь.       Было девять утра, воскресенье. Вчера утром за ним и сестрой, как обычно, на старом пикапе приехала Ирма. Каждые выходные она забирала их из интерната, чтобы в понедельник привезти обратно, и до следующих выходных. В прошлом месяце она забирала и Даню, пока не случился «инцидент» и его опять не положили в больницу. Сейчас в интернате то и дело снуют полицейские, расследуют этот самый «инцидент», что напрягает почти всех — ворожеи не любят пристальное внимание. — Скину, скину если что.       Пальцы плохо слушались Борю весь день, а мысли не могли собраться в кучу, из-за чего он так и не написал то огромное эссе, что потребовала учительница истории за неделю прогулов. Историю Боря терпеть не мог и каждый урок проводил в мужском туалете с Дарьей, которая считала школьную программу скучнейшей вещью на земле и поэтому прогуливала вообще всё подряд. Завтра эссе нужно принести к первому уроку — два листа А4 мелким почерком, что-то про Романовых. Боря даже не знал какой они сейчас проходят век, обычно все сочинения, эссе и тесты по истории за него делал Даня. К нему в больницу он и собирался. — Ты так весь день копаться будешь, Малой, — устало произнёс Миша. — Тебя подвезти или, ну, своим ходом?       Боря мотнул головой и ответил: — Мне ещё в пару мест забежать надо, так что своим, не парься!       Про пару мест он, конечно же, соврал. Боря не хотел проводить с братом времени дольше положенного. Отношения у них всё ещё были напряжёнными, обострилось всё особенно после «инцидента» — Миша виду не подавал, но Боря понимал, что немой вопрос в глазах старшего брата звучал не иначе как: «И ты ведь замешан?» Боря не хотел серьёзного разговора, он вообще не хотел говорить с Мишей, поэтому искал любой повод проводить выходные вне дома, как сейчас.       Мальчишка наконец-то одолел подлый шнурок, накинул красную куртку, что была больше его в два раза, рюкзак и вылетел из квартиры, чуть не упав на следующем пролёте. Миша устало вздохнул, закрыл за ним дверь и принялся собираться на подработку.       Боря знал, что если придёт к шести минутам десятого на остановку, то через полминуты подъедет тридцать первый автобус, который через двадцать три минуты довезёт его до остановки «Комсомольская». Оттуда быстрым шагом тринадцать минут идти до перекрёстка Энгельса и 50 лет Победы, срезать пять минут через дворы, подождать минуту на регулируемом пешеходном переходе, потратить три минуты на прохождение контроля на входе в больницу. Ещё две минуты и Боря стоял у входа в палату, где почти месяц лежал Даня. Он помялся немного у двери, поправил волосы и рюкзак на плече, неловко постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошёл внутрь. — Добрый вечер, я диспетчер, — поздоровался Боря и махнул рукой сидевшему напротив другу. — Принёс апельсины и газировку, как заказывали. Сколько ещё в больнице сидеть будешь, и не надоело?       Большая белая чистая комната, в которой небольшая кровать Дани выглядела совсем крошечной. Постельное бельё в мелкий цветочек, которое в последний визит принесла ему Ирма. Куча разноцветных аккуратно сложенных бумажных журавликов, раскиданных по всему помещению, выцветавших под прямыми солнечными лучами. Большие окна, недавно открывались для проветривания. Кувшин с полевыми цветами, занесла утром гувернантка.       Даня усмехнулся. Боря подошёл к кровати, скинул рюкзак куда-то в сторону рядом, лёг в ногах и закрыл лицо руками. Он медленно вдыхал запах больничной палаты, пытаясь выровнять сбившееся после быстрого шага дыхание. Ощущал слабо уловимый аромат духов, видимо, медсестры, которая недавно заходила к Дане дать лекарств или проверить самочувствие. С ним носятся, как со стеклянным, хотя смертельного ничего не произошло — ну перебрал немного с «шипучками», с кем не бывает? Из рюкзака выкатилось несколько небольших апельсинов, один из них добрался до батареи, где и закончил свой побег. — А мне нравится в больницах, — ответил Даня. — Тут, знаешь, спокойно так. Никто никуда не торопится. Безопасно. Кормят, прогуливают. Лежи себе целыми днями, отдыхай. — Ага, а нас там сейчас каждый день менты шпыняют, всё из-за тебя, отдыхающий. — Говоришь так, будто бы я первый и последний, кого поймали. Твоя подружка, вон, целыми днями курит в туалете. Думаешь, табак обычный? Ей повезло просто, что не попалась. — Давай закроем тему, — осёкся Боря. — Лучше с историей помоги, мне Катька эссе задала.       Учительницу истории все называли Катькой, потому что Екатерину Великую любила, хотя имя у неё было другое, к тому же самое заурядное для её профессии — Мария Ивановна. Боря свесил половину туловища с кровати и принялся копаться в рюкзаке, попутно выкидывая на пол оставшиеся апельсины. — Только про Дашку, так и на попятную, — с усмешкой сказал Даня. — Меня месяц не было, уже за ней бегать начал?       Тот промолчал. Даня привстал и сел — до этого он говорил с другом до подбородка укрывшись большим одеялом. Он лениво переводил взгляд с одного апельсина на другой, следил за траекториями их недолгого путешествия, пока не посмотрел наконец-то на Борю. Тот не любил, когда его трогали без предупреждения, и его реакция на это всегда забавляла Даню. В этот раз, увидев тонкую полоску кожи из-под задравшейся куртки, он снова не удержался и запустил руку ему под одежду. Боря дёрнулся и вскрикнул. — Блять, Даня! Господи, иди на хуй, — не сдерживаясь в выражениях воскликнул Боря. — Я же просил так не делать, ещё и руки пиздец холодные. — Прости, прости, — убирая руку, с усмешкой ответил Даня. — Ты бы на моем месте тоже самое сделал. — А вот и нет. И не стыдно тебе постоянно меня обижать, а?       Сложно было дать название отношениям Дани и Бори. С одной стороны, у них не было шансов не стать друзьями, когда их старшие начали встречаться, потом жить вместе, и мальчикам пришлось делить одну комнату на двоих. С другой стороны, называть друзьями людей, которые прогуливают физкультуру, чтобы целоваться в раздевалке, тоже не лучшая идея. Они не встречались, так сказать, официально — просто иногда уединялись, чтобы дать волю гормонам, а потом продолжали вести себя как лучшие друзья-почти-братья. Даню такое положение дел устраивало полностью, Борю — наоборот. Ему в принципе сейчас было сложно — слишком много всего навалилось за последний год. — Разве я когда-либо обижал тебя? — спросил Даня с искренним недоумением на лице. — Уж кто-кто, а я тебя пальцем никогда не тронул и слова плохого не сказал. Ну, почти, — мальчишка кивнул на спину Бори. — Это не в счёт же, шутка просто.       Боря отвернулся. Ему было сложно понять и, возможно, побороть неприятную смесь чувств, отвращение к себе. Влечение к Дане он оправдывал пубертатом, мол, у того и волосы до плеч, как у девчонки, и голос мелодичный, и пахнет если не больницей, так чем-то древесно-цветочным. Да, Даня просто похож на девчонку, ему на самом деле девчонки и нравятся, вон, он и с Дарьей сейчас всё время проводит, и соседка по парте, возникшая после того, как Даню увезли в больницу, ничего такая. Боря был готов придумать любое оправдание, чтобы не быть «одним из этих», потому что он знал, что «эти» — люди второго сорта, ещё хуже, чем ворожеи. А если ты и ворожея, и «этот», значит так вообще не человек. — Знаешь, сложно выдумать что-то дельное для врачей, когда ты за пару часов до этого лежал в отключке, — вдруг сказал Даня, нарушив повисшую тишину. — Я про царапины от ногтей. Не делай так больше. — Будто я специально.       Боря привстал с кровати, повернулся на бок, лицом к Дане. Тот сидел прямо напротив него, нервно перебирал пальцами. Очевидно, он беспокоился. Сидел последние дни и вертел в голове одну и ту же мысль, рассматривая её с разных сторон, пытался угадать какие события последуют дальше, взвешивал. — Завязывать давай. — Не понял.       Они молча смотрели друг на друга несколько минут. Даня шумно вздохнул, бросил небрежно «забей» и лёг обратно. Свежевыстиранное одеяло надулось по бокам от его тела и стояло теперь высокими буграми. — А тебе выходить можно? — спросил Боря спустя ещё какое-то время. — Куда выходить? — Из палаты на улицу. Во внутренний двор там хотя бы. — Наверное, медсестра выводила как-то. Зачем? — Тогда пошли.       Он придвинулся, «сломав» один из одеяльных бугров, положил ладонь на плотно сомкнутые между собой пальцы Дани. Его руки, тонкие, почти прозрачные, с видимыми венами, всегда были очень холодными, но сегодня почему-то особенно. Даня освободил одну руку, положил её сверху на Борину и немного сжал. — Ну пошли.       Боря кинул ему свою куртку на кровать. Если он мог позволить себе роскошь помёрзнуть, то Даня в одной больничной пижаме мог продрогнуть до костей. Мальчишка вылез из-под толстого одеяла, помял с минуту затёкшие ноги, обулся, натянул куртку на плечи и кивнул другу. Они тихо вышли из палаты.