Полынь да пырей

Воздух разил обнажённой свежестью. Мы (я и мой верный друг) шли полем — локоть к локтю — и молчали: нам не говорилось и не пелось. А наши босые ноги целовали полынь да пырей, пырей да полынь. Небо бесстрастно серело под утро. Поняв, что никто меня не услышит, и что внезапные реплики — самые чистые, я обронила: «А сердце моё раньше отстукивало шаффл-блюз. Теперь же оно не подчиняется ни одному ритму и выбивает неведомо что». И правда, никто меня не услышал. Зато эти слова выловил из густой травы верный мой друг. Когда мы поднялись до вершины, где не было солнца, где тишина рисовала невидимые круги и мягко трогала нас, мой верный друг, зная, что внезапные действия порой правильнее других, резко сжал моё непослушное сердце стальной хваткой игривых пальцев. Я была не против. И мы прожили так несколько минут, наполненных его ускользающими акварельными улыбками, затишьем и моей бездыханностью. А небо сияло матовым равнодушием: даже когда бунташная мышца перестала шевелиться, оно будто бы ничего не видело. Потом мне стало проще и легче, ведь теперь я стала сама выбирать себе ритмы. А мы (я и мой верный друг) продолжали идти. Пелось о свежем, несказанном, новом, о полыни да пырее, пырее да полыни.