Слабо

У моря шквальный ветер накрывает их солью и ранней изморозью. Тодороки щурит глаза от февральского — чистого, как зеркало — солнца. Оно, ушедшее на покой, безразличное и холодное, наблюдает безотрывно, скользит лучами по его лицу, теряется светом на тёмной поверхности штормового моря. Волны слизывают с ботинок грязную кашицу из мокрого песка. Ему осточертел этот берег — он увяз в нём, словно в болоте, по лодыжки. Лёд, сковавший костяшки, сползал неохотно, медленно — от мороза жгло пальцы, и уставшие искры отцовского квирка уже не спасали. На Шото лишь футболка и джинсы. Холод крадётся мурашками по спине. Даби одет не теплее, но ему всё равно. Он сидит, скрестив ноги, на песке, и спокойно докуривает пачку, пока ветер путает волосы и старается сбить тлеющий огонёк с сигареты. У Даби отцовские глаза — суровые и требовательные. У Даби на теле больше ожогов, чем чистой кожи — и он молчит о причинах. Можно, конечно, догадываться. Шото вспоминает слишком искреннюю ненависть во взгляде Нацуо, когда тот говорит с отцом. Вспоминает кривую ухмылку Даби: — Хоронили в закрытом гробу. Море шумит в ушах, словно раковину к щеке прижимаешь, когда падает каскадом. Капли долетают до лица, остаются рваными мокрыми полосами, и Шото утирает их, совсем не задумываясь. В воздухе пахнет озоном, как после затяжного ливня, и ему невольно вспоминается начало той весны — лужи, сырость и грубые руки, которые утаскивают в подворотню как щенка за загривок. Даби ждёт от него больше, чем даже Старатель. Даби вытаскивает наружу всю его силу и немногим больше. Даби носится с ним, как заботливый старший брат. — Тебе тоже старик вбивал в голову бред про «превзойти Всемогущего?» — риторически интересуется он в самом начале и продолжает, не дожидаясь ответа:  — Там превосходить уже нечего. Постарайся хотя бы со мной, удачный ребёнок. Неудачный ребёнок не терпит летнего солнца и скрепляет образ злодея теми же скобами, что и мёртвую кожу. Неудачный ребёнок не скрывает, что считает его ничтожеством. — Чего застыл, Тодороки Шото? — дёргает бровью Тодороки Тойя, перебивая нестройный поток мыслей. — Вперёд. В ответ на презирающее и безразличное что-то внутри Шото вскипает бешенством, и краткое прикосновение к практически осевшему гребню волны трещит льдом. Море застывает в мгновение, угрожающе поднявшись горбом. Застывает по всей кромке пляжа и ползёт корочкой дальше, насколько хватает тяжело скрываемой злости. На секунду Шото чувствует, как сам тянется льдом, а затем истощённое тело отказывается держать его на ногах — и он падает прямо в песок. Холод бьёт крупной дрожью. Даби цокает языком: — Слабо.