ещё одно утро

— Может, останешься? Арсений прикасается подушечками пальцев к обнажённой спине Антона, пока тот, сидя на краю кровати, одевается. Смешной: поднимает ногу, чтобы надеть носок, вместо того, чтобы наклониться вниз, потому что не хочет отдаляться от пальцев Арсения даже на миллиметр. Хочет чувствовать его ласковые руки, вызывающие мурашки на всём теле (Попов точно это чувствует), хочет этой нежности, которой не будет потом очень долго, которую придётся искать урывками, которую придётся оправдывать для себя и для него — тоже, придётся оправдываться, потому что между ними никогда не было никаких обещаний. Они не давали друг другу гарантий, не клялись в верности до гроба, хотя Антону, когда Арсений вот так скользит вверх по позвонкам, когда он буквально дышит на его кожу, лёжа вон там, сзади на подушке, очень хочется это сделать. Антону вообще хочется сделать слишком много чего. Остаться хочется тоже. Арсений подползает по постели ближе, бодается лбом в поясницу и обнимает руками, скрещивая их внизу живота Антона. Ладонью правой руки он прижимается почти у самого паха, чувствуя, как внутри под этой мягкой кожей всё пульсирует. — Останься, — просит он шёпотом, и Антон замирает. Надел только один носок. Победа пока на стороне Попова, да и когда было иначе? — Арс. Антон дышит прерывисто, и Арсений улыбается, целуя сухими губами в поясницу. — Арс, — настойчивее повторяет Антон, хотя сам не знает, чего добивается: чтобы Арсений прекратил, или ему просто нравится звать его? Нравится говорить это имя и понимать, что Арсений, его Арс, лежит сейчас рядом, целует его со спины и не хочет выпускать из своих рук? — У меня остались твои любимые сладко-кислые конфеты в кармане куртки, — щеголяет козырем Арсений и поднимается правой рукой по животу вверх, останавливаясь где-то у нижних рёбер. — Ты просто не можешь уехать. Дурак, думает Антон, ты лучше любых конфет. Он разворачивается к нему и тут же понимает, что облажался: смотрит на лежащего на боку Арсения, на его потрёпанные за ночь волосы, смотрит в его сонные, но по-детски счастливые глаза, проводит согнутыми костяшками по щеке, потираясь о небольшую щетину, и понимает, что, даже взяв себя в руки, он просто не сможет уехать от него. Не сможет отвернуться, продолжить одеваться, закурить на лестничной клетке, попросив не провожать, не сможет уехать в аэропорт и сесть в самолёт. Потому что чёртов Арсений. Гладит его сейчас по животу и смотрит снизу-вверх. А Антон — сверху-вниз. Можно ли вляпаться ещё сильнее? — У тебя складка от одеяла на плече, — говорит Антон. — Расправишь своей рукой? — спрашивает Арсений и улыбается. Перед этой улыбкой у Шастуна никогда не было шансов. Это не улыбка на камеру, не улыбка ради вежливости, не улыбка для лучшего кадра в инстаграм, эта улыбка — для него. Антон опускает руку на плечо и размашисто гладит, как будто правда стремясь расправить складку, а потом опускается и целует Попова в лоб. Арсений не теряется: перехватывает его за талию и тянет на себя, но Антон не поддаётся. Обычно после такого прямого намёка он падает рядом (или нависает сверху, и Арсений сейчас очень не против такого варианта), но не в этот раз. Антон выпрямляется, а Арсений хмурится, задавая немой вопрос: что не так? — Арс, ещё один день ничего не изменит. В комнате повисает молчание. Они оба знают, что могут встретить вместе ещё одно утро — и ещё, и ещё, но глобально всё равно останутся на той же точке. Будут разъезжаться, работать, не будут видеться месяцами, а потом — стремиться восполнить тоску друг по другу в несколько слишком коротких дней, проводя их большей частью в постели. Общения им хватает, а вот таких нежных касаний всегда мало. Антон смотрит, как Арсений поднимается и садится напротив, не накрываясь одеялом, и понимает, что общения ему не хватает тоже. Рабочего — по горло. И бесконечно мало личного. — Антон, ты не можешь этого знать. — Могу. Или ты мне предложение собрался сделать? — смеётся Шастун, наклоняя голову. Арсений отвечает как-то слишком серьёзно: — А может, и собрался. Вот он всегда такой: переводит шуточный разговор для разрядки атмосферы в разговоры о них, а это вряд ли когда-нибудь перестанет смущать Антона, Попов в курсе. В курсе, что Антону сейчас хочется упасть в его объятья, хочется сжимать его запястья, хочется целовать всё тело, губами выкладывая тысячное признание в любви, так и не сказав его ни разу вслух, но Антон только мотает головой, смеётся и опускает глаза. Собрался он, придурок. Почему он всегда так спокойно говорит вслух вещи, смущающие до красноты на кончиках ушей? — Шаст, ну серьёзно, — зовёт Арсений и прикасается к колену, чтобы заполучить взгляд его глаз. — Оставайся. Пока не надоест. — Мне не надоест. — Тогда в чём проблема? Антон закрывает лицо ладонями и отворачивается, снова садясь к Арсению спиной. Проблема в том, что проблем слишком много. Работа, постоянное мелькание перед камерами, а потом разбор каждого его взгляда на Попова — и обратно, невозможность даже коснуться по-нормальному, только в образе, только на публику. Всегда на публику. А потом вот здесь, за закрытыми дверями, прижимать его к себе, целовать в шею, вжимать в белую простынь и вжиматься самому, обещая взабытьи, что никогда не выпустит, что не отпустит, что просто не позволит, а потом самому же собирать вещи, целовать его в прихожей и чуть ли не выть от того, насколько их жизнь, сука, несправедлива. Арсений считывает это всё по напряжённой спине Антона, его пальцам, сжимающим волосы, по его дёргающейся ноге и двигается ещё ближе, чтобы обнять его за шею и поцеловать в висок. Шепчет: — Я знаю. Поверь: знаю. Но давай… Ещё одно утро, а там, может, станет легче? Арсений всегда утешает его, даже когда сам нервничает и не знает, куда повернуть на распутье. Сейчас не знает тоже, но поворачивает, потому что хочет вот так. Хочет ещё одно утро с Антоном, хочет просто Антона, и разве сам Шастун станет его за это винить? Не станет. Он отрывает ладони от лица и опускает пальцы на скрещенные Арсовы руки на его груди. Поднимает правую за запястье и целует тыльную сторону ладони, а потом поворачивается и смотрит в голубые глаза, ярче которых нет ничего. Даже солнце не такое яркое. Даже тысячи звёзд воедино, Антон уверен. Он берёт лицо Арсения в свои ладони и гладит щёки большими пальцами. — Ещё одно утро, значит? — Ещё одно, — подтверждает Попов и опускает руки на его бёдра. — А завтра решим насчёт ещё одного. — И сколько так будем решать? Арсений жмёт плечами. — Ты сказал, тебе не надоест. Вот и проверим. Это странный способ предложить съехаться, но на другой у Арсения не хватит смелости. Он думал, как можно предложить это Антону. Думал сказать что-то вроде: «Мне ещё столько всего надо показать тебе в Питере, ты обязан остаться ещё на неделю, а лучше на две, ну потому что разве посмотришь всё за неделю?». Он никогда не думал, что попросит остаться, потому что этого хочет. Когда Антон выходил из квартиры, то просил не выходить за ним. Арсений и не выходил: стоял у двери с другой стороны, слушал, как Антон мнётся (надеялся всегда, что вот-вот дёрнет ручку на себя), как с выдохом поднимается по лестнице наверх, чтобы — щелчок — открыть окно и покурить. Всегда курил только там, не на улице, потому что надеялся, наверное, что обещание Арсений нарушит, выйдет за ним и, несмотря на фальшивую просьбу отпустить, заставит остаться. Арсений ни разу не выходил за ним и запирал дверь только тогда, когда внизу с грохотом закрывалась дверь подъезда. Это значило — Антон уехал. А Арсений всегда играл по правилам, которые установил Шастун. Играл по ним и слушался, но с самого начала было очевидно: однажды эти правила будут нарушены. Только никто из них не знал когда. — Ложись, будем складку на плече расправлять, — говорит вдруг Антон с неожиданным задором, а Арсений отвечает ему в такт с ухмылкой: — А ты заставь лечь. Заставлять тут никого не надо: Антон надавливает на плечо буквально с секунду, и Попов уже падает на спину, за бёдра утягивая Антона на себя. Видит вскинутые брови в некотором удивлении, но Шастун всё же нависает сверху, ставя ладони по обе стороны от лица Арса. — Какой же ты, сука, красивый, — выдыхает Антон с каким-то нетерпеливым рычанием. Арсений улыбается. — Красота в глазах смотрящего. — Да заткнись ты уже. Арсений улыбается шире и ведёт ладонями вверх. Антон не собирается расправлять никаких складок — в его понимании, Арсений прекрасен в каждый определённый момент. Прекрасен с сонными глазами, немного слипшимися длинными ресницами, с этими следами от постельного белья по всему телу, и Антон целует его, прижимаясь ближе, а Арсений прижимает ещё, закинув ноги на его бёдра, а потом отвечает на поцелуй. Сжимает пальцы на рёбрах так, что наверняка проступают вены; Антону жаль, что он не видит этого, но целовать Арсения всё равно интереснее. Скользить в рот языком, оттягивать нижнюю губу, выдыхать, перехватывать инициативу, потому что не получается позволять вести одному Попову, он и так слишком часто ставит в тупик, но, несмотря на что-то тёплое, разливающееся внутри (это называется возбуждение), Антон не торопится. Эти тягучие поцелуи сводят с ума, голова начинает кружиться, пусть глаза и закрыты, а Шастун всё равно отправляет в космос без предупреждения и обратного отсчёта. Арсений делает несколько попыток продолжить быстрее, тянет на себя, двигает бёдрами, но всё они умело отклоняются, и ему приходится цепляться за плечи, чтобы заставить опуститься ниже, ниже — хоть бы, блядь, он лёг на него, чтобы никакого расстояния, чтобы собственное сердце стучало и отзывалось стуком в груди Антона. Наверное, в такие моменты принято говорить о любви. А Арсений просто-напросто тает в руках Шастуна, когда тот спускается губами ниже и целует в шею. Бо-же, беззвучно говорит Арсений и выгибает спину, а Антон смеётся: — Тише ты, не торопись так. Арсений ещё раз выгибается. Антон надавливает на его плечи обеими руками. — Арс, позволь мне, окей? Просто расслабься. Не беги никуда. Наслаждайся. Странно так: не бежать никуда. Не торопиться. Не бояться, что их время истечёт слишком быстро. Они когда-нибудь были рядом без всех этих страхов? Арсений привык закрываться в гримёрках, зная, что времени у них в обрез, поэтому надо поторопиться, привык расползаться уставшими после концертов по номерам в турах и засыпать, уткнувшись неважно куда, главное — в Антона. Привык, что даже в его квартире они всегда будто спешили куда-то, торопились, оглядывались, чтобы никто не заметил. Это придавало задора поначалу, но теперь, когда Антон говорит расслабиться, Арсений даже не знает, что ему делать. Антон, кажется, это чувствует и смеётся: — Да, попробуем что-то новое, не смотри на меня так. Антон целует в шею ещё раз, потом —в плечи, спускается ниже и задерживается у солнечного сплетения, целуя мелко, но много, а Арсений только и может, что прерывисто дышать, путаться в его волосах и абсолютно ничего не понимать, но понимать ничего и не надо. Главное понятно и так: Шастун давно копил в себе признание в любви, которое можно выложить губами на теле Арсения. Вообще-то, вариантов признаться даже так очень много. Можно целовать банально сверху-вниз, но тогда удастся захватить слишком мало; можно, наоборот, прихватывать губами каждый попадающийся кусочек открытой кожи, но такой пытки он не выдержит и сам. Антон теряется, но губы делают всё за него: целуют соски, начиная с левого, а потом перебегая к правому, спускаются ниже к рёбрам с правого бока, но живот Арсения так притягательно вздымается, что Антон стремительно меняет траекторию и влажная дорожка перемещается на самую середину, спускаясь медленно к пупку. — Шаст, — выдыхает Попов, когда Антон оказывается слишком низко — целует до самого паха. — Шаст, ты слышишь? Шаст слышит, но закидывает ногу Арсения себе на плечо и считает, что отвечать здесь необязательно. Арсений не знает, когда в последний раз закрывал лицо, пряча его в согнутом локте, но сейчас он делает именно это, потому что совершенно невыносимо видеть, как Антон обводит головку языком, а потом ласкает её уже во рту, смыкая губы так сильно, что только от этого можно кончить. Удивительно, что Арсений сдерживается, это просто, блядь, чудо какое-то. Антон, привыкая к тяжести на языке, думает, что Попов нихера не старый, даже если он и сам шутил так. Судя по реакциям организма, там с возрастом всё в порядке, и хоть Шастун не врач, он готов выписать справку, в которой бы говорилось, что у Арсения Попова встаёт за пару минут и поцелуев на теле, тут и позавидовать можно. Он не завидует, правда, потому что у него после появления Арсения с этим проблем тоже никогда не было. Смотреть всё равно приходится, потому что Арсений чувствует на себе взгляд и не может обижать Антона тем, что прячется, будто ему шестнадцать, и не смотрит в ответ. Картинка абсолютно не законная: глаза, в которых играет зелёный огонёк, губы, сомкнувшиеся уже где-то на середине, одна рука, придерживающая у основания, а вторая… Антон самыми подушечками пальцев проводит под коленом закинутой на плечо ноги, и Арсений неосознанно толкается бёдрами вперёд от такой неожиданной нежности, из-за чего член входит глубже, а Шастун стонет — этого он и добивался. Ему всегда хочется, чтобы Арсений толкался внутрь, и если он боится сделать это сам, то Антон ему поможет. Правда, проходит всего пара минут, и Арсений двигает бёдрами так, что у Антона на ресницах остаются блестящие капли. Исключительно от удовольствия. Арсений прихватывает пальцами слегка влажные волосы Антона, Арсений стонет, уже не думая, что о нём скажут соседи, Арсений выгибается, Арсений настолько, сука, прекрасен в своём возбуждении, что Антон думает: да, конечно, Попова он любит любым, но, когда он стонет его имя осевшим голосом, Антон любит его чуточку больше. А Арсений любит Антона, когда он вот так старается для него. Его не нужно просить, он сделает сам, будет брать глубоко, будет стонать, посылая вибрации по всему телу, будет смотреть своими с ума сводящими глазами, заставляя выдохнуть, будет ласково прикасаться свободной рукой и совсем забудет про себя, увлекаясь одним-единственным принципом: надо сделать так, чтобы хорошо было Арсению. — Детка, — сбивчиво зовёт Попов, и это срывается с губ слишком неожиданно, чтобы объяснить такое обращение даже себе, — иди сюда. Тебе тоже нужно… Сука. — Антон специально берёт немного глубже, пока Арсений говорит, потому что слушать его сбивающийся голос — отдельный вид искусства. — Тебе тоже нужно… Антон смотрит на него и красноречиво говорит одним только взглядом: сначала ты. С этим взглядом Арсений никогда не умел спорить. Когда Антон вытирает губы ребром ладони, Арсений, несмотря на негу во всём теле, тянет его на себя, заставляя лечь рядом, и обхватывает его член ладонью, тут же сжимая пальцы. Шастун чуть ли не всхлипывает — собственное возбуждение в какой-то момент стало болезненным. — Тише, — шепчет Арсений на самое ухо, — сейчас будет хорошо. Антон утыкается лбом в его лоб, тихо матерится хриплым голосом и цепляется за плечи пальцами, с силой двигая бёдрами в кулак. Хватает нескольких движений, и Антон выдыхает в последний раз, а потом затихает, обнимая уже ослабевшими руками, пока Арсений целует его в шею. Успокаивает. Даже сейчас — успокаивает. — Ещё одно утро, говоришь? — хрипит Антон. — Ещё одно. Арсений укладывает голову Антона к себе на плечо, зная, что тот пока не может сопротивляться, и гладит его по волосам. Антон обнимает его поперёк живота и всё ещё не может раскрыть глаза; Попов смотрит на его лицо. Румянец на щеках, слипшиеся от влаги ресницы, красные приоткрытые губы, обдающие горячим дыханием его грудь. Когда видишь такую картинку, разве можно перестать предлагать остаться ещё? — Ладно, ещё одно, — соглашается Шастун будто бы нехотя. Они оба знают: он очень хочет остаться настолько, чтобы не нужно было предлагать это каждый день. — И ещё одно. — Это завтра обсудим. Арсений цокает языком и тянет сбитое одеяло вверх. — Как ты меня назвал, кстати? — Когда назвал? — переспрашивает Попов, делая вид, что совсем не понимая вопроса. Антон улыбается. — Ласково как-то. Первый раз так. — Согласись на ещё одно после завтрашнего и узнаешь. — Придурок, — ворчит Антон, укладываясь на груди Арсения удобнее. — Ты уже сам к тому моменту забудешь. — Не забуду, — обещает Попов, прижимая Антона ближе к себе, пока тот наигранно хмурится, но не отстраняется. Смешной. Всегда смешной. — Тогда назови так завтра. — Назову. — Вот назовёшь и соглашусь на два дня. — А если много раз назову? — Арс, — зовёт Антон вдруг серьёзно, — не торопись пока. Сначала завтра. Там посмотрим. Арсений кивает и тоже закрывает глаза. Впереди — ещё одно утро. А дальше он постарается придумать новый аргумент, почему их «ещё» не должно заканчиваться.