Ночью перед

Взрослые забывают, как были подростками, это аксиома. Полночь, вот, тоже совсем ничего не помнит. И не факт, что она бы хотела, - её нежные четырнадцать и сладкие пятнадцать не били её под дых, так что теперь они кажутся слишком хорошими для реальности. Был дом (может быть, домик на дереве вдобавок), друзья-подружки, мечты и планы, то особенное чувство безопасности, когда мама обнимает тебя на кухне и наливает чай... Словом, очень уж не похоже на то, что происходит в последние кучу лет. Наверное, начиная с тех самых пятнадцати, жизнь сорвалась с поводка. Всё пошло не по плану. Вспоминать о них всё же приходится - расселяется команда (вполне логично, даже непонятно, кто из их безумной компании принял столь здравое решение) по половым признакам, так что дамам достаётся одна каюта. Эшли переступает порог и тут же спотыкается. За спиной у неё - небольшой, ярко-розовый чемоданчик. И предательство родителей, весьма вероятная смерть сестры, кошмары по ночам, как само собой разумеющийся атрибут обладателя страшной силы и вдобавок убийцы... Эшли - своеобразный антоним простого земного подростка с его смешными проблемами, самоуничижением, этакими попытками самоубийства из водного пистолетика. Наблюдать за ней должно быть интересно, но почему-то странно и порой жутковато. Даже Полночи, проделавшей столь долгий путь и видевшей бесчисленное количество концовок. Это и для неё - новый поворот. Может, поэтому всё по-другому? Так непривычно, что даже неуютно. Хотя бы та же совместная каюта. Попытки не влезать в личное пространство соседа, впрочем, вполне успешные, ведь обеим нечего делить и не о чем даже поговорить, по сути. Полночь ковыряется в технике, радуясь, что металлический стол не прожечь искрами, а Эш сидит на кровати, скрестив ноги, и залипает в телефон (межгалактические подростковые онлайн-тусовки, хах?), дует губы, крутит на палец прядь жвачно-розовых волос, пишет в тетрадке "Като" и обводит сплошной стеной из сердечек. Такая простая, обычная и вроде как расслабляющая. Как младшая сестра или племянница, но о таком сложно вспомнить, а добравшись до воспоминаний, всё равно не знаешь, что с ними делать, так что лучше и не пытаться. Сдаться. Попробовать хотя бы разочек. Стихия Полночи – битва на смерть. Даже с самой собой, со своими снами и страхами – в основном с самой собой, честно говоря. Так что она не знает, что делать, когда ребёнок под ней начинает кричать во сне и долго не может успокоиться. Порой руки Эш дымятся, пахнет подгорающими простынями, Полночь свешивается со своей койки проверить - и всерьёз раздумывает, как поступить с беспокойной соседкой. Разбудить или оставить в покое? Или сама проснётся, когда её кровать будет покрыта слоем пены из запасного огнетушителя? Простым вызовом пожарных тут не отделаешься. К тому же, космические пожарные - те ещё раздолбаи, будем честны. Эш продирает глаза сама, без посторонней помощи, еле приподнимает налившиеся свинцом веки, сжимается в комочек на выжженной постели и тихо плачет, кусая губы. Она любого, кажется, способна на куски разорвать, но днём только шутит (иногда по-чёрному, но это для подростков нормально), хихикает, треплет пушистые щёчки Като. А ночью, вот, слёзы льёт - очень боится, чувствует себя бессильной и долго-долго, с усердием и до крови ковыряет татуировку со змеем. Но она, разумеется, так просто не стирается, как и воспоминания. Днём, может, получается натянуть рукава, не смотреть, не слушать, не говорить, не помнить, но в темноте... Полночь знает, потому что имеет свои кошмары. Она хорошо знакома с природой страха. Эшли - странный подросток, но всё же подросток. Приходится слезть по скользким от долгого использования железным ступенькам, аккуратно присесть на уголок кровати, мимоходом поправив остатки простыней, и, будто бы между делом, словно не в три утра среди звёзд и планет, а просто вечером, перед сном и в обычной спальне где-то в Иллинойсе, произнести максимально спокойным, незаинтересованным тоном: - Ты не должна это делать, если ты не готова. Конечно, должна. Конечно, отказаться можно, но при этом, скорее всего, погибнут твоя вселенная и все твои близкие и родные. Эш это накрепко затвердила, если и не осознавала смысл во всей его полноте, возможно, поэтому она даже сути предложения не понимает. Повторяет на автомате, нажимает на временами заедающий рычажок в своей глупой, уставшей, тупоугольной от слёз голове снова и снова: - Но должна же. - Если ты не можешь... Но подростковые утешения не работают на пороге Крайнего Космоса. Маленькие девочки здесь переполнены отчаянием и ответственностью, вылеплены из какого-то иного теста. Они просто стараются выжить и максимально не разочаровать окружающих. Слова, может, мягкие и утешающие, такие, которые любому бы услышать хотелось, но правды в них ни грамма. Какая-то странная бесцельная игра на двоих, она разве что помогает отвлечься, но не залатать паническую пустоту внутри - или, наоборот, угомонить переизбыток сердца, когда оно лезет из всех щелей и так и просится наружу, сквозь рёбра, на коже выступить слезами и потом. Надо держать и сдерживать, быть взрослее, но подростки - и у дверей Крайнего Космоса подростки. - Я устала бояться! - и плачет. Тоже громко и яростно. Будто уже сражается с невидимым монстром, но локти грызёт самой себе и саму себя ловит в клетку рук, выставляя после этого напоказ, как в цирке уродцев. - Не надо меня опекать! Уже немного ближе. Так говорят не только маленькие космические демоницы, но и обычные земные девчонки с прыщами на лбу и комплексами выше крыши. Они так уверены, что сами смогут о себе позаботиться, и, может быть, в чём-то правы. Им надо давать такую возможность, позволять взрослеть и набивать свои ссадины. Полночь улыбается уголками губ, но она и сама не может сказать, почему ей, собственно, так тревожно. Сквозь дыры в стенах льётся резкий свет неопознаваемого оттенка, который всю ночь и весь день красит коридор в яркость, болезненную для непривычных к ней людей. Сложно вспомнить, как это когда-то чувствовалось – быть здесь, в космосе, новичком. Вероятно, как страх. И как подростковость. Полночь так долго распыляла себя по вселенной... С дьявольским упорством пыталась снова и снова. Она, наверное, чувствует ревность к этой позиции великомученицы – ведь всё же что-то и в ней осталось от прежней Квинн. Или не хочет, чтобы кто-нибудь ещё ощутил, как эмоции и переживания испаряются, словно всё уже было, потому что, и вправду, всё самое страшное уже произошло, а остальное тоже - и по несколько раз. Лучше уж испытывать боль, чем пустоту. Но это никак не объяснить подростку. Наверное, и не надо. Полночь кладёт ладонь на подрагивающее плечо, ожидая вспышки гнева, но её не следует. Девчонка уже исчерпала все внутренние ресурсы злости - она по природе вообще безобидна, легко отходит, к тому же, сейчас ей ужасно страшно и холодно, а укрыться, как назло, нечем. Не стоит и пытаться советовать заснуть - под закрытыми веками, конечно же, ждут кошмары, собираются в легионы и точат зубы, готовясь к пиру; там, в тени, скрываются и сожаления, стенают и ноют, тянут за штанину в свои мокрые и сопливые объятья, отдающие предболезненной слабостью. Неосознанные попытки оправдаться перед самой собой - может, лучше бы тогда меня, а не её... Но это сложно, страшно и вовсе необязательно представлять. Особенно кому-то настолько юному. Полночь не может вспомнить, когда она в последний раз обнимала девочек-подростков. Может статься, и никогда. Скорее всего, никогда – кроме того времени, когда она сама была девочкой-подростком. Она ведь впервые зашла так далеко. Это до того глупо, что даже мило: снова смотреть сквозь пальцы на тетрадки, изрисованные звёздочками и сердечками, неловкие попытки флирта с Като-младшим, страхи и переживания, пусть и несколько сюрреалистически настоящие для нежного возраста, но обыгранные с почти наивной искренностью... Полночь так привыкла быть наблюдателем, что ей даже странно чувствовать, как мокнет её плечо. Эш смеётся, но никогда не шутит. Если ей страшно, это, конечно, всерьёз. Острые плечи впиваются в сутулые. Это неудобно, как вся жизнь в этом времени, с этим Гэри и этой разбитостью, но что-то новое, что ещё получается чувствовать. Их двое на узкой койке, ноздри забивает едкий запах гари, а скоро где-нибудь рассвет. С каждым мигом змеиная планета всё ближе, и Эшли сжимается всё сильнее - под таким давлением и сердце каменеет. Конечно, эту ношу не разделить на двоих, сколько ни пробуй. Тем более, что демоница откажется от помощи - свои синяки, свои битвы, маленькая, но уже такая взрослая. Почему же она не отнимет рук и не разорвёт с каждым мигом становящиеся всё более неловкими объятья? Но ведь Полночь тоже не может это сделать, а ей далеко не четырнадцать и не пятнадцать. В коридорах пустынно, из-за закрытых дверей слышится сопение - или храп. Или стоны. Видимо, это Клеренс, но Эш почти не смущается, очевидно, привычно. Смеётся в ладошку, зевает, немного горбится. Полночь поправляет на её плечах своё одеяло, как плащ героя, и они почти на цыпочках проходят мимо, до кухни. Где-то в боковых галереях, слышно, бродит Хью. Ему-то, конечно, не нужен сон, но это смертельно скучно - поэтому Полночь на всякий случай запирает дверь камбуза. Не хочется, чтобы кто-то мешал делать какао. И немножечко говорить. Коричневый порошок чудом находится в одном из боковых шкафчиков. Не хочется думать, насколько давно прошёл его срок годности, но пахнет вроде сносно. Полночь без зазрения совести использует мощный заряд энергии, чтобы закипятить воду, и краем глаза косит на свои подопечную, застывшую в дверях, выходящих на отсек с иллюминаторами. К звёздным видам за окнами привыкаешь быстро, а всё же иногда невольно любуешься. Эшли пялится на какую-то дальнюю звезду, вылупив глаза, неловко бормочет: - Почти как в детстве. Полночь не знает, что с этим делать и какие слова применить. Запас неловких, не приносящих облегчения утешений на сегодняшний вечер всё равно истрачен. Она просто поправляет встопорщенную розовую чёлку и подаёт в протянутые руки, не боящиеся жара, горячую кружку. Подругами их, конечно, не назвать даже сейчас, но иногда что-то такое просто должно случаться. Особенно когда опасность всё ближе и ближе, мысли - тяжелее и тяжелее, а где-то внизу, под корабельным брюхом, скоро будет виться кольцом и жадно облизываться колоссальных размеров живой кошмар. Однако, если взять и рассказать о том, сколько раз ты уже умирала и начинала заново, теряла Гэри и всех любимых, если объяснить то, что до этого никому не открывала, возможно, даже Эш станет немного легче. Она заслушается, присядет на корточки, привалившись к стене и пристально вглядываясь в лицо напротив – и никогда в космос, чтобы не увидеть там ненароком ещё что-то болезненно знакомое. Над губой у демоницы будут шоколадные усы. В глазах - что-то вроде пока безымянной надежды, о существовании которой никто не подозревает. И когда Эшли так и задремлет, уронив кружку на металлические панели с тихим звоном, но даже этого не заметив, а Полночь подхватит её на руки, почти невесомую, и тихо понесёт через яркие до боли коридоры в их каюту, тогда, о, тогда она сама вдруг совершенно необъяснимо почувствует в груди что-то, чего никогда не знала и оттого ещё не успела износить. Желание защитить кого-то, кроме Гэри. Понять кого-то, кроме Гэри. Возможно, полюбить кого-то, кроме Гэри. Яркое, как три сверхновые, это чувство, кто знает, наверняка не будет приятным на вкус, но, по крайней мере, оно будет, а значит, цикл прервётся, заклятье спадёт и можно будет хотя бы немного расслабить сведённые железной бронёй напряжения плечи.