Тепло подсолнечных головок

Зуко не понимает, почему здесь всё не так. Что-то необычное в воздухе? Неудивительно, это же владения народа Земли. Тем не менее, Зуко так давно не бывал дома, что, казалось бы, мог и привыкнуть. Судьба изгнанника его куда только ни заносила, однако люди Воды малочисленны, а Воздушный маг остался всего один – большая часть пути пролегает как раз по территориям усердных и трудолюбивых земледельцев в зелёных одеждах. То, как здесь пахнет, как птицы поют по ночам (или на самой грани ночи и дня, больше и громче), как ноги увязают в рыхлой, плодородной почве, лишь изредка сменяющейся участками пустыни, должно было уже стать привычкой. Может быть, дело не совсем и в этом. Всё же Зуко ещё никогда не чинил крыши. Не касался ладонями раскалённой кровли с заправской непринуждённостью, этим – и только этим – невольно и незаметно выдавая себя. И гвозди не забивал. Не этими руками принца и охотника. Что ещё страннее – даже не играл никогда с маленькими мальчиками, у которых не достаёт половины зубов и инстинкта самосохранения – а чего иначе лезут, едва цепляясь за скользкую кровлю потными ладонями, задают неуместные, саднящие вопросы и громко смеются, пугая птиц и путников? Зуко не слишком-то смешно. Он попадает по пальцу, попадает впросак. Стискивает зубы, рассматривает место удара, ещё немного удивляется, что боль так отчётлива, она настоящая, она даже немного отвлекает от тяжёлых мыслей. Она – и хохот мальчишки, скользящего вниз по занозистой, шаткой лестнице, потому что отец шутливо замахнулся на него инструментом, потому что его отец никогда не ударит всерьёз, ни за что не ранит, не искалечит и не прогонит. Зуко неосознанно, неотчётливо улыбается, прислушиваясь. Такое он редко слышит. В своём детстве – совсем никогда. Так что правда - всё вокруг какое-то не такое. Нестрашное, то ли яркое, то ли тёмное, будто нарисованное со старанием и талантом, от этого одного получающее другое значение, как в игре. Если «отец», то «безопасность». И «семья» - это «целое», «общее», «навсегда». Похоже на изучение чужого языка, Зуко про это видел в старых, пропылённых насквозь и порой раскалённых, едва не тлеющих книгах по истории в библиотеке отца, которую редко кто-либо навещал, даже непутёвый сын, хоть его в свободное время неудержимо тянуло к старинным фолиантам. У него в детстве были другие оттенки цветов и чувств. Шёлк (красный), недоверие (багровый), частые кошмары (алый), глупая девчонка, по какому-то праву зовущаяся сестрой, старательно делающая вид, что она всё знает лучше (а ведь и правда). Длинные переходы дворцов, колонны, упирающиеся, кажется, в свод небес, а не в глупую кровлю, которую, оказывается, и тогда, и там кто-то должен был чинить. Мамино лицо в вышине, как луна, манящая, но так часто далёкая, отчего-то всё время печальная. Огонь в больших чашах, церемонные ритуалы, не менявшиеся с седой древности, всё те же внутренним пламенем (возможно, пламенем страстей) изъеденные до пепельности лица Полное отсутствие братьев. Особенно младших. Ну откуда Зуко знать, что у подсолнухов даже ночью (неглубокой, правда, как рана, чуткой, как сон) тёплые от дневного солнца головки? Их даже почти жалко ронять в траву, отсекая тоже горячим (от прикосновений) клинком. Но мальчик – Ли – смеётся и чуть в ладоши не хлопает. Он счастлив, хочет казаться гордым и взрослым (безжалостно рубит толстые волосатые стебли, стараясь не споткнуться), но на самом деле просто маленький и беззащитный, такой хрупкий, что даже страшно, такой восхищённый, что… Зуко хочет дать ему жало. Объяснить, что нельзя кидать яйца в озлобленных, осатаневших от бездействия солдат. Хоть на пару дней стать бледной тенью старшего брата, возможно, уже навсегда сошедшего в страну теней. (И перестать ревновать, нечаянно, неосторожно, пламенно к каждому его упоминанию, к такой бескорыстно-детской привязанности, не требующей ничего взамен – но получающей.) Мальчик, тебе только кажется, что ты бессмертный, но это ты просто не вышел в бой, ты не умеешь пока, подожди, ты так улыбаешься, будто у нас будет ещё много ночных тренировок, но я уже ухожу и не вернусь никогда, так чего ты хватаешь меня под локоть и смеёшься, чтобы всем было видно, что у тебя во рту не хватает зубов, а на губах ещё молоко не обсохло, и… Я твой враг, вообще-то. Я даю тебе этот нож, чтобы ты однажды его против меня направил. Конечно, Зуко не дурак, чтобы говорить такое вслух, даже о таком думать. А всё же проскальзывает, цепляется коготками, не по-хорошему точит их о мягкое, нежное, живое. Честь, нужно помнить о чести. Как бы строга и несправедлива ни была семья, она – своя, она – смысл и цель. А это всё чужое, пусть хорошее – низкое небо, бесконечные поля и тёплые от солнца подсолнухи. Даже мальчишка – и тот не твой, Зуко, младший брат. И не с тобой он борется бок о бок, а против тебя, восторженно направляя твой подарок в тугие зелёные стебли. У изгоев не бывает так хорошо. Даже, наверное, долго и счастливо. Зуко это знакомо, он понимает и не в обиде, когда за помощь его гонят из деревни, а недавние друзья смотрят как на врага. Такое в его судьбе случается не в первый и, вполне возможно, не в последний раз. Они ведь, в конце концов, честны, это Азула всегда лжёт, это ей нельзя верить, если она улыбается и машет ручкой. А мальчику, который просто и прямо, почти не думая, выпаливает: «Я тебя ненавижу», хотя ещё вчера танцевал с твоими мечами в подсолнуховом поле, то ли лишая жизни, то ли просто смеясь и балуясь, незачем говорить неправду. И это тоже – горькая жизненная истина, общая для всех земель и всех народов. Зуко идёт дальше, опустив голову. Едет на украденной птице, которую увёл за добро, бывшее ему незнакомым и оттого показавшееся вдвойне враждебным, убийственно ослабляющим, подкашивающим колени, лишающим воли и стремлений, и… Он не спорит. Он так не подходит для этого мира – прямой и острый, пылкий, яростный в землях терпения, обилия и гостеприимства. В каждом глотке воздуха что-то не то, может быть, пыль или пыльца (перед закатом становится почти сладко, на пустошах народа Огня такого никогда не заметишь, не получается не вдыхать полной грудью, а плечи сами собой теряют грозное натяжение на пару губительных мгновений). Наверное, никогда не получилось бы сюда вписаться, быть таким же – даже в детстве. Да, стало быть, никогда – так Зуко утешает себя, конечно, но, останавливаясь на ночлег, он гладит горячими пальцами бьющее даже по ним, привычным, тепло подсолнуховых головок, словно котят или детские головы. И просто надеется, что этот долгий путь приведёт туда, куда ему на самом деле нужно. Даже если это будет вдали от дома.