И треснет лёд

      Дазай в панике. Дазай понятия не имеет, что ему делать, кажется, впервые в жизни. У него была недолгая жизнь, всего шестнадцать с небольшим лет, но, чёрт её — жизнь — дери, у него всегда был хоть какой-то запасной план. Хоть какой-то выход, чтобы можно было им воспользоваться и выйти, если не сухим из воды, то не совсем вымокшим.              Ладонь Чуи ледяная и взмокшая. Он сжимает пальцы Дазая с такой силой, что, кажется, скоро переломает их, а Порча то и дело выходит из-под контроля, и Дазаю приходится постоянно держать руку на пульсе и обнулять её, что выматывает, но не настолько сильно, как ощущение, что его загнали в тупик.              Отвратительное, мерзкое ощущение, отравляющее само существование и мысль, что они так и сдохнут в этом подвале, где их заперли, обезвредив перед этим Чую каким-то препаратом, который уже несколько часов выворачивает его наизнанку.              — Ладно, спокойно, — Дазай сам не знает, кого он пытается успокоить — себя или Чую, который наверняка его даже не слышит. Его корёжит от боли, он давно искусал губы в кровь и, наверное, мог бы выблевать все внутренности, если бы не давился постоянно воздухом, пытаясь вобрать в себя хоть немного кислорода.              Дазай теряет счёт времени на вторые сутки. В практически полной темноте, без понимания ночи и дня, он слышит только хрипы Чуи и панически пытается сообразить, что нужно сделать. Он кричит и зовёт сам, но ему никто не отвечает. Они с Чуей влезли туда, где оказались слабее, где Чуя не смог разобраться со всем с помощью гравитации и даже Порчи, потому что неприятель пустил газ сразу же, как они вломились в доки, и они оба рухнули на пол уже спустя несколько секунд. Дазай не винит себя, но злится, что не просчитал такую простейшую схему.              Они с Чуей мешались, они с Чуей действительно приобрели славу смертоносного оружия Порта, и их многие хотели устранить.              «Надо же», — со смешком думает Дазай, сжимая ладонь Чуи крепче и снова обнуляя Порчу, прорывающуюся через агонию тела наружу, — «Газ. Как всё просто».              Чую ему приходится перетащить к себе на колени, и тот утыкается носом в изгиб его плеча, хрипло дышит и крупно дрожит, пока Дазай успокаивающе гладит его по голове, путаясь пальцами в волосах на затылке. Они у Чуи мягкие, но уже свалявшиеся из-за его метаний по полу, и Дазай перебирает все препараты, которые знает, чтобы хотя бы понимать, что именно пустили по крови Чуе, что его так корёжит и он не приходит в себя.              Осторожно отодвигая лицо Чуи от себя, Дазай всматривается в его сейчас мутные глаза и качает головой:              — Какого чёрта ты попёрся за мной, идиотина? — он и правда не понимает. Чуя не должен был идти с ним на это задание, но явился уже перед самыми доками, пожал плечами и сказал, что Дазай не справится. Дазай сказал, что он придурок, но понимал, что ему банально предложили помощь за счёт возможности бесплатно развлечься.              — Отличное у тебя развлечение, — коротко и мрачно рассмеялся Дазай, позволяя снова уткнуться в своё плечо и свободной рукой поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Чуи. Тот что-то сдавленно пытается ответить, но Дазай его прерывает, сильнее вжимая лицом в себя и продолжает успокаивающе гладить по затылку. — Заткнись. У меня и так много проблем, не хватало ещё тебя слушать.              Его не волнуют слова Чуи, но волнует то, что он потратит на разговор силы. Радует только то, что, кажется, он его слышит и хоть немного понимает, что происходит. А ещё Чуя уже весь взмокший, с влажными у корней волосами и всё такой же ледяной, хотя обычно от него пышет жаром и горячностью.              Дазаю не нравится его таким видеть. Он хочет того взрывного и слишком активного, громкого и чересчур самоуверенного Чую, а не этого — сжимающегося всем телом от боли и отчаянно хватающего ртом воздух в районе его плеча.              — За нами точно придут, — Дазай придаёт своему голосу уверенности. — Мы здесь не больше суток, — он ни черта не уверен. — Тебя скоро отпустит, — он понятия не имеет, что это был за препарат и не сгорит ли Чуя в агонии прямо у него в руках, не дождавшись помощи. Если она вообще будет. Если хоть кто-то получил его маячок с телефона, который он отправил перед тем, как рухнуть в удушливый обморок от газа.              Чуя стонет, теряет сознание, приходит в себя, постоянно дрожит. Его скрючивает, а губы, кажется, почти в мясо разодраны зубами, и Дазаю приходится то и дело ловить его не только на использовании Порчи, но и периодически заставлять выпустить губу из сильного укуса, проводя по ней пальцами.              — Господи, Чуя, от тебя столько проблем, — еле слышно шепчет Дазай, снова обнуляя его, видя как узоры Порчи начинают разрисовывать руки. Это единственное, что он может сейчас отследить, потому что в остальном Чуя рычит, хрипит и двигается совершенно непонятно.              Его тело уже совсем изломано пыткой длиной в множество длинных часов. Это пытка и для Дазая. Если бы он попал в плен один, то с радостью сдался бы и умер. Желательно не от голода и жажды, потому что за это время им ещё ни разу ничего не принесли. Дазай хочет думать, что они просто не нужны, но тогда бы им пустили по пуле в лоб, а не стали изматывать. Скорее всего, хотят, чтобы оба ослабли.              Но Дазай нашёл бы способ, смог бы заставить себя убить.              С Чуей на руках умирать не хочется.              Это всё противоестественно и неправильно — для него. Но Чуя в его жизни тоже противоестественный и неправильный, и Дазай вполне отдаёт себе в этом отчёт, хотя уверен, что никогда не заговорит об этом вслух.              И по его мнению противоестественный и неправильный Чуя должен жить, потому что кто, если не этот раздражающий комок постоянной ругани на запредельной громкости?              На самом деле, Дазай знает, что Чуя может быть спокойным. Когда что-то читает, едва высунув кончик языка, прикусив его, когда старательно учится вырисовывать иероглифы из кандзи, которым его обучала Коё. Когда готовит есть, тоже старательно, потому что половина блюд у него ещё плохо получается, но с каждым разом всё лучше.              Дазай нечасто бывает дома у Чуи, но каждый раз, когда заваливается — всегда без приглашения, — то не может отказать себе в удовольствии понаблюдать за слегка раскрасневшимся от жара плиты Чуей, сверяющимся с рецептом в книге, которую тоже наверняка одолжил у Коё.              Дазай искренне считает, что привязываться к чему-либо — глупость, которую он точно не должен совершать. Глупости — для нормальных людей, а не для тех, кто ищет способ умереть побыстрее и желательно безболезненно. Способ никак не находится, а у Дазая вдруг появляется любимое блюдо, любимая марка сока, дорама, которую он старается не пропускать по вечерам, и Накахара Чуя, которого хочется бесконечно дразнить, чтобы, наслаждаясь реакцией взрывного характера, с громким смехом улепётывать по коридорам штаба.              И как позволить себе такого лишиться? Дазай знает, что он эгоист, но сейчас ему приходится прикладывать усилия, чтобы убедить себя, что хочет вытащить отсюда Чую и привести в нормальное состояние только из-за того, что без него станет скучно, а не потому что Чуя больше всех остальных заслуживает жить.              Где-то на краю сознания мелькает мысль, что Чуя-то и жить начал недавно. Что там было до того, как он очнулся с Арахабаки под кожей? Чуя не помнит, Дазай не знает, Мори может рассказать, но лишь интригующе молчит и улыбается, намекая, что всему своё время.              — Если ты сдохнешь здесь, то окажешься маленькой слабой девчонкой, — хрипло говорит Дазай, пытаясь не издать болезненного выдоха, когда Чуя сжимает его руку с такой силой, что суставы хрустят. — Потерпи, это только какая-то дрянь, её действие скоро пройдёт.              Чуя трётся холодным носом о шею, и Дазай прижимает его к себе крепче. По коже Чуи снова расползается Порча, и, может быть, ей стоит дать захватить тело, чтобы они вырвались отсюда, но Дазай совсем не уверен, что Чуя выдержит, и потому не хочет рисковать.              Он не знает, сколько прошло времени, когда дверь распахивается, и он устало щурится от яркого света, пытаясь разглядеть в нескольких высоких силуэтах лица. Он окончательно ослаб, Чуя, уже лежащий на нём, уже несколько часов не приходил в себя, а один из силуэтов отделяется от проёма двери, скользит к нему, и Дазаю кажется, что он бредит. Перед глазами какое-то сплошное марево, из-за которого он видит смазано, а лицо Мори будто галлюцинация.              Чую тянут с него, но Дазай хватается крепче за ледяные руки и не отпускает.              — Ну-ну, Дазай-кун, — голос у Мори успокаивающий, — всё хорошо. Мы отвезём вас обоих в больницу.              Веки настолько тяжёлые, но Дазай изо всех сил держится, не падает от усталости, наоборот, поднимается, держась за стену и смотрит на пришедшую помощь, словно на приведений. Ему помогают дойти до машины, а у Дазая в голове лишь навязчивая мысль, что он должен убедиться, что с Чуей всё в порядке. Он плохо осознаёт реальность и слышит свой голос будто бы со стороны.              — Где Чуя?              — В соседней машине.              — Я поеду с ним, — Дазай вскидывается и удерживается на ногах только благодаря вовремя подставленной руке Мори.              Тот смотрит на него внимательно, немного щурясь, но позволяет пересесть, и Дазай, оказавшись рядом с Чуей, так и не пришедшим в себя, снова берёт его за руку и мысленно отсчитывает его пульс, приложив большой палец к запястью.              Ощущение, что произошедшее, эта изматывающая бесконечность с чужой болью, постоянными всплесками Порчи и собственными паническими — атаками — мыслями — просто сон, но Чуя всё ещё без сознания, всё ещё еле дышит, всё ещё ледяной, а его пульс с трудом прощупывается.              — Оставь его, Дазай-кун, — уже в больнице говорит Мори, осторожно высвобождая из пальцев Дазая чужую руку. Чуя лежит на кушетке настолько бледный, что его лицо почти сливается с больничной наволочкой, а волосы кажутся не полыхающим костром, а тусклыми угольками, готовыми вот-вот затухнуть.              Дазай мотает головой и краем глаза следит, как Коё склоняется над Чуей, трогает его лоб, смотрит на монитор подключённого прибора и облегчённо выдыхает.              — Дазай-кун, — Мори дёргает его за плечо и заставляет посмотреть на себя. Дазая мотает, словно он ничего не весит, но руку Чуи снова стискивает и упрямо сжимает зубы. — Тебе тоже надо отдохнуть. Утром вернёшься.              — Я остаюсь здесь.              Коё неслышно скользит к нему, обеспокоенно заглядывает в его лицо и тоже трогает за лоб, прикладывая тыльную сторону ладони. Дазай знает, что она его откровенно недолюбливает, но сейчас её голос звучит мягко, хоть и настойчиво.              — С ним всё в порядке, Дазай. Будет хорошо, если ты тоже отоспишься и отдохнёшь.              — Я остаюсь тут, — повторяет он.              Мори и Коё лишь переглядываются, снова сверлят его взглядами и почти синхронно вздыхают. Дазаю кажется, что они считают, что он свихнулся, но он просто хочет сам убедиться, что больше ничего не произойдёт. Что Порча не захватит тело, что пульс Чуи выровняется, что тот перестанет быть таким бледным, придёт в себя и отвесит ему пару пинков за язвительные шутки. Дазай почти готов подставиться.              Он не сразу осознаёт, когда в палату вкатывают ещё одну кушетку, ставят впритык к кровати Чуи с той стороны, где нет никаких приборов, а Мори, крепко удерживая за локоть, заставляет его лечь.              — Так тебя устраивает? — спрашивает он, и в его голосе чудится смешок. Дазай почти сразу отрубается, стоит его голове коснуться подушки, но руку Чуи так и не выпускает, вновь нашаривая её поверх простыни. И уже только в полусне чувствует, как в свободную руку ему вставляют иглу капельницы, на периферии сознания отмечая, что там, наверное, какой-то питательный раствор.              Просыпается он только, когда ощущает на себе пристальный взгляд. Чуя лежит уже на боку и смотрит на него, практически не мигая. В приглушённом свете палаты его лицо не выглядит уже настолько бледным, а Дазай чувствует себя немного лучше и уже может даже связно соображать.              Только горячая — наконец-то — ладонь Чуи, которую он так и не выпустил, немного сбивает мысли. Внутри что-то тянет от облегчения, и произошедшее кажется каким-то кругом ада, на который Дазай точно не хочет возвращаться.              — Я хочу пить, — тихо говорит Чуя.              — Я хочу, чтобы ты прекратил лезть, куда тебя не просят, — фыркает Дазай, но нажимает на кнопку вызова медсестры. — Надеюсь, теперь ты понимаешь почему?              — Ты бы сдох там один.              — В том-то и дело, — Дазай закрывает глаза и думает, что один — это неплохо. Один — это даже хорошо. А вместе с Чуей — отвратительно и недопустимо.              Их выпускают из больницы к вечеру следующего дня. Они с Чуей практически не разговаривают с ночи, каждый переваривая случившееся. Чуя с промытым организмом выглядит почти как всегда, только немного заторможенный и до сих пор бледноватый, но уже явно не собирающийся умирать.              Не сговариваясь, они едут к нему домой, перекидываются парой фраз возле комбини и покупают вскладчину продукты. И уже на тесной кухне Чуи Дазай, наблюдая за тем, как тот возится с нарезкой овощей, понимает, что дальше сдерживаться не может.              Он порывисто подходит, прижимается со спины и вжимает собой в кухонную тумбу, игнорируя удивлённый выдох.              — Обещай, что больше не полезешь за мной, в какой бы ад я ни попал.              Чуя напрягается под его руками, медлит несколько секунд и медленно разворачивается, оказываясь лицом к лицу слишком близко. Дазай не отстраняется, требовательно смотрит и ждёт ответа. Но вместо него получает влажное касание к губам, неуверенное, но тёплое и заставляющее вжаться ещё сильнее, зажмуриться и уткнуться лицом в плечо.              — Я думал, ты умрёшь, — глухо говорит он, чувствуя, как его волос на затылке касаются и перебирают.              — Я тоже, — отзывается Чуя, и его горячее дыхание оседает где-то за ухом. Дазая наконец-то отпускает и он даже готов не ругать себя сегодня за те привязанности, которых в его жизни не должно быть.                                   Четыре стены — это не то наказание, которое Дазаю сложно перенести. На самом деле, ему всё равно. Но в этот раз он открывает глаза со смутным ощущением тоски. И несколько секунд осматривает свою каменную клетку в попытке найти хоть одну зацепку выбраться отсюда. Он знает, что агентство за ним не придёт, среди них нет камикадзе, готового ринуться на помощь ради спасения его жизни. В агентстве его ценят, но не настолько, и Дазай отчасти благодарен им за это.              Он не льстит себе, прекрасно понимая, что агентство — это работа, сплочённый коллектив, но точно не дружеская команда, которая друг за друга готовы и в огонь, и в воду. Точнее, друг за другом они готовы, но не за Дазаем.              Попасться так глупо в плен — это не впервые, но всё так же злит. Дазай не привык проигрывать, в плен он привык сдаваться сам, имея в запасе план побега. Но сейчас его не было. Его убрали с шахматного поля, чтобы не мешал и не лез, и в любой другой ситуации Дазай был бы не против, но предпочёл, чтобы в комнату пустили хотя бы газ — или для весёлых галлюцинаций, или для смерти. Но ни то, ни другое ему не грозит, и ему подсовывают только миску со скудной едой, чтобы он окончательно не загнулся.              Всё это ему навевает какую-то смутную ностальгию, когда он был заперт в подобном месте, только с Чуей на руках, умирающим от боли, пока сам Дазай умирал от страха.              Наверное, из-за этого ему снятся глупые сны с обрывками из прошлого, доверительными объятиями и неловкими поцелуями.              Потерев переносицу, Дазай вздыхает и прикидывает, сколько времени он спал. Время он считает по тому, когда приносят еду. В прошлый раз приносили за два-три часа до того, как уснул, по ощущениям он провалился в сон не больше, чем на четыре часа, и, выходит, сейчас или глубокая ночь или уже занимается рассвет.              Стены начинают дрожать внезапно. Дазай щурится, забирается с ногами на любезно предоставленный ему грязный футон и прислушивается. Для землетрясения слишком сильно и внезапно, без нарастающих толчков. И догадок много, но Дазай склоняется только к одной, растягиваясь на футоне поудобнее, откинувшись спиной на стену.              — О, Чуя, рад видеть. Как сам? — жизнерадостно машет он рукой, когда дверь вышибают, а силуэт на пороге слишком узнаваем.              — Выметайся отсюда, пока я добрый.              — Ты так любезен, что у меня колени дрожат. Может, поможешь?              Чуя смотрит подозрительно, но дёргает его за локоть, ставит на ноги и оценивающе окидывает взглядом. Дазаю и правда не очень хорошо. Еду, которую ему приносили, он не ел, не желая нарваться на какой-нибудь яд, но не отказывался от неё, чтобы отслеживать время. Сейчас же его слегка штормило от слабости, потому он почти не возражал, когда Чуя встряхнул его за шиворот, хоть и пожаловался:              — Я не мешок с рисом. Поаккуратнее.              — Ты мешок с дерьмом. Обойдёшься.              Чуя волочёт его по коридорам, точнее, по тому, что от них осталось, и Дазай с любопытством вертит головой, разглядывая несколько попавшихся по дороге трупов.              — Ты всех убил ради меня, Чуя, — успокоиться не получается. Он так давно ни с кем не говорил, что язык мелет чёрт знает что сам по себе. — Это так благородно. Я бы назвал тебя своим принцем, но никогда не видел таких низкорослых особ королевских кровей.              Чуя скрипит зубами, дёргает посильнее — так, что рубашка Дазая трещит и врезается швами под мышками. Дазай демонстративно стонет, вновь начинает жаловаться и не затыкается до тех пор, пока его едва ли не швыряет к Куникиде, который ждал снаружи вместе с Ацуши и Танизаки.              — Ого, да тут целая делегация, — удивлённо округляет глаза Дазай. — Чуя, а спас меня ты в одиночку.              — От них никакого толка, — фыркает Чуя, поправляя перчатки.              — Мы работали снаружи, — Куникида смотрит уничтожающе, но Чуя даже не обращает на него внимания. Подкуривает и выпускает дым изо рта так, словно вышел на прогулку, а не сравнял практически с землёй целое здание с взводом вооружённой охраны.              Дазай подкрадывается к нему, становится совсем рядом и тянет сигарету из чужих пальцев. Чуя отвечает предупреждающим взглядом, но только поджимает губы, когда Дазай делает затяжку.              — А обещал, что никогда не полезешь меня спасать.              — Во-первых, я не обещал, — Чуя приподнимает бровь и отбирает сигарету. Кажется, им обоим плевать на невольных зрителей их разговора, потому что никто из них не делает даже шага в сторону друг от друга. Дазай всё скидывает на собственную слабость и чужое упрямство. — Во-вторых, это приказ босса. Не обольщайся. Мы же с вашими шавками из агентства теперь почти партнёры, — Чуя выдыхает дым прямо в лицо Дазая и смотрит с вызовом.              — Надо же, кто-то научился язвить.              — Тушить окурки о других людей я тоже научился. Сгинь, — но вместо того, чтобы дождаться, когда Дазай отойдёт, Чуя отстраняется сам, выкидывает недокуренную сигарету и уходит в сторону припаркованной неподалёку машины.              Дазай смотрит ему вслед и думает, что так просто отпустить его не может. За Чуей не должно оставаться последнее слово. Просто потому что.              — Чуя!              Чуя останавливается возле машины, уже открыв дверь с водительской стороны, но всё-таки оборачивается.              — Что тебе ещё?              Дазай растягивает губы и весело отвешивает шутовской поклон:              — Спасибо.              Чуя вскидывает брови и кривит рот, но Дазай уверен, что только он способен разглядеть в этом снисходительно-пренебрежительном выражении лица тень улыбки. И думает, что, наверное, этот мир до сих пор заслуживает внимания, если Накахара Чуя всё ещё приходит его, Дазая, спасать.