Руны

Кровь суть жизнь. Кровь суть связь. Нет крепче связи чем кровь. Нет жертвы дороже чем кровь.

*** Утром Тим обнаруживается курящим на улице. Утро начинается во второй половине дня, и это они даже ничего не пили. Просто Тим что-то делал, потом они что-то ели, разглядывая, скорее, сам телевизор, чем передачу про подводный мир Тихого океана, а потом отключились прямо на диване, и вот как раз об этом Тим ушёл думать на воздух. Их обоих что-то страшно выматывает. — Нам, блядь, надо поговорить. Ловушка захлопывается мгновенно — и достаточно неожиданно, Тиму некогда даже проклясть свою привычку проговаривать какие-то вещи вслух. — Наверное. Надо, да, — говорит Джинджер, который, оказывается, стоит за спиной у сидящего на ступеньках Тима. Стараясь добавить в голос и формулировки побольше уверенности. Получается только добавить громкости. У Тима хроническое стремление перематывать неприятные моменты, или, хотя бы, включать ускоренное воспроизведение. — Смотри, — говорит он, закуривая новую сигарету. — Я правильно понял, ты посчитал, что я… ну, я недостаточно хорошо себя вёл по отношению к тебе? Ну, вот позавчера, или когда там это было, можешь хоть в минутах посчитать, я подожду. — Нет, ты… — Джинджер теряется и просто несколько раз закрывает и открывает глаза. Потому что да, но нет, и вообще — нет, но вообще-то так и было, но ведь ничего подобного… — Ага. Значит да. Ну, это в общем-то, вопрос риторический. А что конкретно я сделал, чтобы ты так посчитал? — Нет, ничего… Блядь, не смотри на меня так… Ладно… Скальпели. Джинджер произносит, закрывает глаза, и больше не открывает, и каждая из его ладоней до боли сжимает локоть противоположной руки. — Эм, что? Что с ними-то не так? Джинджер не может ничего сказать, просто стоит и пытается то ли вдохнуть, то ли выдохнуть. Когда у него получается, он путано объясняет, что его коробка лежала в сумке, и что Тим же себя не режет, и зачем они ему тогда, и что-то ещё, состоящее из междометий и звукоподражаний неизвестным животным, пока до Тима наконец не доходит. — Пиздец. Ты в сознании вообще бываешь? Ты, блядь, сам мне их оставил, ещё когда мы в туре были, я даже не знаю, где ты их обычно берёшь. Про существование второй коробки я узнал только, когда приехал к тебе, и я бы ушёл тогда, если бы я мог, и я бы смог, если б ты не располосовал себя настолько сильно. Если бы ты сказал мне уйти, я постарался бы уйти, хотя я не хотел и не хочу. Я думал, ты насчёт того, что я обещал тебя убить, если ты не вернёшься, как будто я имею право и всё такое. И насчёт того, что пришёл за тобой, пришёл вообще, не смог, блядь, не прийти. Тим затыкается, полагая, что сказал вполне достаточно, и вообще-то — даже слишком много, слишком много даже для себя. Однако то, как он понимает собственные слова, довольно далеко от того, как их понимает Джинджер, и потому дальнейшее Тима глубоко впечатляет. Потому что Джинджер на всё это глубоко вздыхает, и после, стараясь говорить как можно громче и чётче, интересуется: — Но… Ты ведь не смог именно потому, что считаешь меня… своим? А я на это не соглашался… То есть… Ну, наверное, я соглашался на какие-то вещи, но… Я сам даже предлагал и всё такое, но наверное… это неправильно, да? Тим думает, что это… Это охуеть, просто вообще охуеть, потому что вопросительных знаков Джинджер произнёс гораздо больше, чем всех прочих звуков, и все эти знаки очень явно предназначались именно ему. Задача. Как решить за Джинджера, на что он там соглашался, при этом оставив его в полной уверенности, что он решил это сам? — Не помнишь, что я тебе сказал, а? Когда пришёл? — Извинился… пару раз, и ещё сказал, что я тупой уёбок, — Джинджер слегка улыбается. — Ничего необычного. Он, блядь, не просто тупой. Он, блядь, ещё и глухой. — Я сказал — не помню точно формулировку, но — я сказал, блядь, что я тебе принадлежу. Я себя считаю твоим, а не наоборот, ага? И это не то, что я там так считаю, потому что мне приспичило строить из себя героиню мелодрамы, а потому что так и есть. Откровения, блядь. Вообще-то, Тим готов отгрызть себе конечность и уползти от этой мелодрамы подальше, но это не получится, потому что в ловушке застряла его голова. Кем, блядь, надо быть, чтобы не заметить? Даже не Джинджером, нет, потому что Джинджер всё заметил. По-крайней мере, он помнит мёртвого Тима, и это точно было из-за него, но Джинджер думает, что, может быть, из-за крови, или потому, что Тим привык получать то, что хочет, любыми возможными способами. И пока он это думает, он понимает, что даже если это и так, то это должно значить, что Тим хочет его, достаточно сильно притом, и улыбается. Тим не понимает абсолютно ничего. Джинджер, спотыкаясь на каждом слове, говорит, что это уже неважно, потому что он тоже, и несколько раз извиняется — Тим готов спорить, что именно за это, и это очень странно. Джинджер говорит, что это неважно, но Тим может остановить его сейчас, если он хочет, пока не стало слишком поздно, хотя поздно, конечно, уже стало, но, может, что-то… Не может, конечно. Ты, блядь, позволил мне себя закопать, и тебе нормально было, — думает Тим. Тим думает, что возражения у Джинджера возникают не потому, что возникают, а потому, что у него есть полицейское предписание, обязующее его возражать, и только поэтому. Интересно, в каком штате и по какому поводу ему такое выдали. Потом Тим фыркает, и отгоняет эту мысль, и тянет Джинджера за руку, усаживая рядом, и целует его, и впервые в жизни радуется, что на него, в основном, всем наплевать, так что их точно никто не фотографирует. Хотя он сам пережил бы подобное фото, даже если бы оно на всех билбордах в штате висело. Он, в конце концов, не депутат республиканской партии, он играет в группе у совершенно ненормального чувака, и тем самым автоматически подписывается, что, как минимум, такой же ненормальный. Но это он так считает. Джинджер — точно нет, хотя и играет в той же самой группе. Причём занимается этим намного дольше. На него просто не распространяются законы видимой вселенной. *** — Вообще-то, это неправильно. Это не так делают. Джинджер интересуется, что именно там неправильно, Тим пожимает плечами, и говорит, что абсолютно всё. Кроме, пожалуй, того, что дека безвременно почившей гитары была из ясеня. Джинджер делает вид, что что-то понял, Скольд фыркает, потом тяжело вздыхает, и объясняет. — Ясень. Мировое древо. Иггдрасиль. Великий, мать его, ясень. Короче, это самый подходящий материал для рун, если у тебя нет фантазии. Универсальный, в каком-то смысле. — Ладно. Что тогда неправильно? — Всё остальное. Дерево нужно необработанное, заниматься я этим должен в одиночестве, и то, что я потом собираюсь сделать, вообще никто никогда не делает. Но мне похуй на все пункты вместе и каждый в отдельности, потому что я вообще в это не верю. Веришь в руническую магию? Джинджер задумывается, и с некоторым сомнением говорит, что любая система — особенно древняя и весьма распространённая, — заслуживает некоторого уважения. — Да? Ладно, проявим… — Тим неприятно ухмыляется, крайне озадачивая Джинджера. После этого воцаряется тишина, которую, впрочем, постоянно нарушает резец, безжалостно кромсающий бывшую деку на небольшие прямоугольные плашки. Курс раннего развития для самых маленьких, — думает Скольд. Джинджер сидит на диване, и с искренним интересом наблюдает за его способностями к древообработке. Сверху вниз, потому что Скольд сидит прямо на полу. Скольд, блядь, не умеет останавливаться. Гитару разбил вовсе не он — а кто у нас, по-твоему, бьёт гитары? — и было это довольно давно, но он забрал кусок деки себе именно с этой целью. Сделать чёртовы руны. Он был готов спорить, что никто такого ещё не делал, или почти никто — в любом случае, погрешность слишком незначительная. Плюс, в рунах всё равно никто нихуя не понимает, он же не общается с шизанутыми гадалками. Не считая Мэнсона, но у него, кажется, Таро. А Скольду, блядь, по происхождению положены руны, чтобы вот с таким же печальным и загадочным видом слишком дохуя в этой жизни понимающего ублюдка постоянно их перебирать. На самом деле, они нахуй ему не нужны, он и так достаточно охуителен, без всякого реквизита и прочей театральной хуйни — и ещё офигенно ленив, так что кусок дерева покрывается пылью где-то в дальнем углу. Пока он не вспоминает, и не думает, что некоторые театральные жесты, вероятно, вполне в его вкусе. Тем более, что у Джинджера всякая полумистическая чушь скоро из ушей потечёт. Хотя Джинджер и молчит об этом. Просто Тим видел книги в его спальне. В спальне, где, вероятнее всего, тысячу лет не ступала нога человека. Ну, то есть, это не напоказ, как у некоторых, а очень даже всерьёз. И если уж кому-то нужны, хм, подтверждения, то вот — он вполне готов их предоставить. На самом деле нет, конечно. Но останавливаться он не умеет, и делать это уже поздно, так что какая разница. — Двадцать пять. Тим закуривает, закончив вырезать последнюю плашку, и сквозь зубы поясняет, что вообще-то их двадцать четыре. — Хм, про запас? Ну, если вдруг… что-то испортишь? — предполагает Джинджер, немедленно понимает, что спорол хуйню, но не понимает, почему. Зато явно расстраивается на этот счёт, и пытается всё исправить, но делает только хуже. — Может быть, стоит сделать ещё немного? Тим думает, что это невыносимо, и как Джинджер вообще умудрился пройти настолько мимо, но, впрочем, так даже лучше. — Ничего я не испорчу. Тут уже некуда портить. В общем, их всегда было двадцать четыре, но не так давно один умник решил, что определённость не в его вкусе, и добавил двадцать пятую. Которая ничего не говорит. Она пустая. Что-то вроде — чувак, прекрати страдать хуйнёй и доёбываться до мелких штук с закорючками, всё зависит только от тебя. Джинджер тихо смеётся, мысленно предполагая, что Тиму нужна только эта двадцать пятая. На этот раз он практически прав, хотя в действительности Тиму не нужна даже она. Ему нужно кое-что совсем другое. Потом он сидит, и вырезает символы, и чувствует себя человеком, который разбирает дом по кирпичику, и собирает его назад другим способом, чтобы диван из гостиной оказался в спальне, вместо того, чтобы просто переставить диван. Он чувствует, что заниматься подобной поебенью ему придётся ближайшую вечность — и ему бы ужасно хотелось перемотать сразу на тот момент, когда этим заниматься будет действительно не нужно. С другой стороны, хоть какое-то развлечение. Он не помнит, когда ему было скучно — что довольно неожиданно, учитывая, что причиной является именно Джинджер. Об этом стоило бы подумать. Думать он об этом не хочет. О рунах — тоже нет, хотя надо бы. Тим вырезает их механически, иногда скашивая взгляд на блокнот, в котором они, на всякий случай, нацарапаны. В его голове только пустая частота. — Иди сюда, — говорит Тим, вырезав последнюю закорючку. И она всё ещё там. Она всё ещё там, когда Джинджер встаёт с дивана, и неловко усаживается на пол рядом с Тимом. Она продолжает быть там, когда Тим отползает за его спину, и прижимает его к себе, запуская левую ладонь под его футболку — и только после этого она заменяется — затапливается — голодом. Шуршание фольгированной упаковки с зубчатым краем — нормальный такой звук для обнимающихся людей, но в упаковке нет ничего, обеспечивающего безопасность, там острое лезвие с белым пластиковым хвостиком, которое может убить или спасти — в зависимости от того, в чьих руках оно окажется. В зависимости от того, что Тим собирается делать. Убить или спасти. Тим режет Джинджеру плечо, очень близко к шее, вырез футболки оставляет не слишком много пространства для манёвра, но он так и хотел, близко к горлу, близко к смерти, на самой грани между убийством и спасением. Он не верит ни в какую магию, но магия верит в него, и возможно, рассыпанные на полу руны даже светятся закатными оттенками, возможно, кто-то наблюдает за ними из темноты в углах, возможно всё, что угодно. Тим вполне осознанно хотел нечто, похожее на магический ритуал, пока ещё мог что-то осознавать. Оценивать его выступления совершенно некому. Джинджер запрокидывает голову Тиму на плечо и закрывает глаза, самого Тима временно волнует только порез. Тим напоминает старого, неприятного вампира с безумными глазами и отвратительным чувством юмора, гораздо больше, чем обычно. Крови, кажется, тоже гораздо больше, чем обычно, нет никакой нужды в зубах, чтобы заставить её течь, так что в какой-то момент ясность сознания возвращается к Тиму, чтобы вручить ему страх. Но прежде, чем прекратить, он проверяет, крепко прижав ладонь к рёбрам Джинджера. Он проверяет, есть ли смысл останавливаться, потому что если нет — он продолжал бы до тех пор, пока кровь бы не остыла — или, пока не остановилась бы, смотря что наступает раньше. Он проверяет, бьётся ли у Джинджера сердце — и конечно, оно бьётся. Колотится, как сумасшедшее. И Джинджер ещё и прижимается ближе, что совсем на агонию не похоже, да и вообще ничего подобного не могло произойти. От царапины, хоть и глубокой, может умереть только полный неудачник, и убить таким образом — тоже. Тим думает, что это вряд ли про них. — Эй. Ты жив? — он всё же спрашивает, и это звучит немного слишком громко для расслабленного до почти полного развоплощения Джинджера, так что тот вздрагивает, и Тим думает, что вот бы заставлять его так вздрагивать почаще. — М? Умх… Угу? Вопросительная интонация слишком очевидна. Это вот о чём ты меня сейчас спрашиваешь, — думает Тим, и ему хочется забить на всякое там благоразумное поведение окончательно. — Угу. Давай, ты мне нужен. Джинджер произносит что-то невнятное, и пытается повернуть голову к Тиму, насколько позволяет поза, и лицо у него определённо гораздо более ошалевшее, чем обычно, хотя Тим понятия не имеет, как такое возможно. — Что-то не так? — и это звучит несколько взволнованно. Господи, да. Мне разонравилась твоя кровь. Серьёзно, что, блядь, на тебя упало-то такое сегодня? Хотя это не сегодня, это вчера, и позавчера, и вообще с того самого момента, как Тим его отпустил, так что, видимо, его следует приковать к себе цепями, и водить везде с собой. Не то, чтобы Тим был против — уже нет, блядь — но это банально неудобно. — Держи, — он вкладывает в прохладные пальцы Джинджера белый пластиковый хвостик, от чего Джинджер немедленно успокаивается. — Хочешь, чтобы я себя сам порезал? — вот так он полностью в своей непостижимой стихии. — Не себя, — Тим морщится, представляя реакцию. — Меня. — Ты не любишь… — Вот именно, что не люблю. Поэтому тебя и прошу. Давай, потом поговорим, сейчас лучше что-нибудь всё-таки делать. Мне правда нужно. Но, кстати, нихуя не поэтому. Джинджер возражает ещё четыре раза, Тим молча ждёт, когда ему надоест и морда у него при этом демонстративно-скучающая. — Блядь, ладно. Где? Тим вытягивает правую руку ладонью вниз, всё ещё контролируя левой сердцебиение Джинджера — и он не уверен, что обнимает человека, а не кролика. Тим говорит, что на запястье. Джинджер что-то там царапает, заставив выступить ровно три крохотные красные капельки, и Тим, не сдержавшись, ржёт. — Господи, хватит меня жалеть. Нормально режь, как себя. Как меня тебя резать заставляешь. О последнем заявлении он жалеет в ту же секунду, ему совершенно не нужны такие огромные шрамы на видном месте, но он не вносит ни единого замечания на этот счёт. Пусть режет как угодно, лишь бы сделал это уже. Джинджер учитывает только одно из пожеланий, и углубляет порез, но не особенно сильно. И Тим не смотрит в этот момент. Он закрывает глаза, и думает, что вот так — так не больно вообще, а где-то в его внутренностях становится тепло. И он просит ещё, не особенно понимая, что говорит. После третьей полоски Джинджер говорит, что больше ни за что не будет. Потом поговорим, — думает Тим. — Потом, пожалуйста. Тим наугад сгребает с пола какую-то руну, отдаёт её Джинджеру, и несколько раз сжимает ладонь, держа порезанную руку прямо над плашкой, заставляя кровь наполнять выцарапанные канавки. И пока она впитывается, объясняет, что Джинджер просто обязан сделать так же, и они сделают это с каждой. Он объясняет, что обычно это образует связь между плашками и владельцем, и вообще это что-то насчёт связи — связи, понимаешь, тупой ты уёбок? — это что-то насчёт едва ли не самой ценной жертвы, которую можно принести — и не рунам точно, понимаешь, блядь, вообще абсолютно не им. Он не озвучивает практически ничего из своих ощущений, которых много, которых слишком много, которые плавят ему лёгкие и кое-что ещё, которые заставляют его задыхаться, и он уже точно знает, что будет, когда руны закончатся. И Джинджер тоже это прекрасно знает — всё это — он знает, что в голове у Тима, лучше, чем сам Тим. Радио выкручено на полную, радио вибрирует и никого из них не существует в первозданном виде, потому что магия работает так, как ей угодно, и никто ничего не контролирует. И никакого улья с рационализмом в голове у Тима нет и в помине, одержимость поглотила его целиком, даже не прожевав. Когда последняя руна с глухим стуком падает на пол, Тим разворачивает Джинджера к себе, и целует его рот, кусается, рычит, и издаёт ещё десятки различных звуков, которым не существует названия. Тим гладит его член, засунув руку между их телами, что невозможно в принципе, потому что к тому моменту тело у них совершенно точно одно, и между протащить невозможно даже иголку. Поэтому они существуют в двух реальностях одновременно. Чтобы Тим мог задавать свои идиотские бессвязные вопросы, о природе которых ни ему самому, ни тем более Джинджеру, ничего не известно, но, тем не менее, ответы тоже звучат. Не в словах, так в движениях и стонах. Джинджер абсолютно не железный, если бы кого-то это интересовало, Джинджер горячий и мокрый, и всё, что было на них надето, пропиталось их общим потом, их общей кровью, их общей жаждой, их ёбаной связью. Приблизительно по этой причине на них обоих не надето ничего, и никто не помнит, как это вышло. Они существуют в двух реальностях одновременно, чтобы Тим мог заталкивать свои пальцы в задницу Джинджера, и подвывать от нетерпения, как голодный Цербер. Чтобы Тим мог, собравшись хоть во что-то осязаемое, внятно спросить, выдержит ли Джинджер его так, потому что это, возможно, больно — это скорее всего, блядь, больно, потому что на осторожность у него сил не хватит. Они существуют в тысяче реальностей одновременно, потому что именно столько требуется, чтобы Джинджер зажал ему рот, и раскрылся, подставился как можно откровеннее, предлагая делать больно, хорошо, страшно, смертельно и как, блядь, угодно. Именно столько требуется, чтобы Тим сдался и растворился в пространстве, чтобы вселенная схлопнулась до одной горячей, влажной и упругой дырки, в которой он скользит не только членом, а просто всем собой. Именно столько нужно, чтобы каждое ощущение, каждая эмоция, каждая миллисекунда отпечаталась в нём. Джинджеру гораздо проще, в какой-то степени. Он состоит из удивления и расплавленного металла, и ненормального удовольствия, которое обязано называться как-то иначе. Джинджер состоит из боли, которую он больше не чувствует, и это совсем не насчёт того, о чём спрашивал Тим, Джинджер всегда состоит из одной ёбаной боли и колючей проволоки под напряжением. Абсолютно всегда, но только не в этот момент. Ближе к моменту падения он сможет прошептать «блядь, ты можешь ещё быстрее?» проглотив половину согласных и все гласные до одной, но, разумеется, всё равно окажется услышанным и понятым. Разумеется. При рождении на свет полагается кричать, так что Джинджер кричит, практически именно настолько громко, и сразу же исчезает совсем. А когда появляется, обнаруживает, что Тим размазывает сперму по его животу с помощью кусочка дерева. — Эту, — Тим демонстрирует ему, что плашка пустая с обеих сторон, — нужно заряжать только так. Тиму кажется, что он проявил максимум уважения. Джинджер думает о том, что нужно будет купить себе книжку про руны.