Поляна с бабочками

«That's the effect of living backwards». (Просто мы с тобой живём по разные стороны). Алиса в Стране Чудес

Альфред всегда был таким пылким и воодушевлённым. Едва познакомившись с Россией, юный Америка привязался к нему. Он интересовался буквально всем, выспрашивая Ивана о жизни в его стране, обычаях, видимо, инстинктивно почувствовав в нём того, кто мог действительно противостоять Англии. Россия рассказывал: о политике, о экономике, о людях, о строительстве новой столицы. — У тебя будет два сердца? — удивлённо спрашивал Альфред. — Получается, что так, — отвечал Россия. — Почему у твоих глаз такой необычный цвет? — говорил Америка в другой раз. — Потому что у мне очень часто холодно. — Совсем холодно? — Бывает и тепло. Но холода больше. Он был идеалистом, у него загорались глаза при слове свобода, но он не имел ни малейшего понятия, что будет с ней делать, когда получит, и всё же постоянно твердил о независимости. Иван не то чтобы тяготился дружбой с Америкой (а тот настаивал называть их общение именно так), просто почти не находил на неё времени да и, сказать по правде, особых усилий не прилагал. Его в то время занимал Франция, волновали дела, освобождение Украины, войны с Речью Посполитой, Швецией, Турцией, развитие страны… И всё же некоторый интерес Брагинский к нему испытывал. Он считал Джонса ещё ребёнком, что при проведении и характере последнего было в своём роде правдой; но больше всего его интересовало другое. Отношение Англии к Джонсу. Артур относился к воспитаннику с обычно несвойственной ему нежностью, он, видимо, возлагал на Альфреда какие-то надежды, рассчитывал на его участие в своих планах. Но психология колонии, в каких бы условиях она не существовала, остаётся одной. И Альфред с мальчишеской настойчивостью (с поразительной настойчивостью, надо сказать) стремился к независимости. Он буквально бредил этой идеей, откровенно делясь своими планами и мечтами с Россией. Открытость и доверчивость тогда ещё была ему свойственна. — Я хочу создать такое общество, чтобы все люди в нём были свободны. Тогда они смогут делать всё, что захотят, и все будут счастливы. — Но если все будут делать, что хотят, значит, не будет никаких законов, — возражал Брагинский, — и найдутся люди, которые захотят приносить несчастье другим: подчинять, убивать, калечить, унижать — и все не смогут быть счастливы. Америка, озадаченный ответом, тёр переносицу, поглядывая на Ивана, как бы ожидая от него подсказки или помощи. В своём наивном максимализме он был забавен и даже мил. — Значит, нужны правила, чтобы все люди жили мирно, не воевали и не ссорились, — будто спрашивая, уже менее восторженно произносил он. — А если найдутся те, кто не захочет исполнять такие законы? — спрашивал Россия. Так они могли спорить долго, и обычно заканчивалось тем, что поверженный доводами России Джонс признавал, ичто его идея несовершенна, но он, не сдаваясь, грозился, что устранит все недочёты, и уж тогда… — Но ты понимаешь, что тебе придётся воевать с Англией, тебе придётся убивать людей? — спрашивал всегда Иван. Этот момент оказывался самым сложным, но Альфред решительно заявлял, что пойдёт на всё. -Ты убивал когда-нибудь вообще? — снова интересовался Россия. Америка осекался и несколько минут напряжённо молчал. -Убивал, — наконец тихо произносил он и на последующие вопросы только отводил глаза. Впрочем, Россия догадывался, кого он имел в виду, и прекращал расспросы, переводя разговор на другую тему. — А я тебя и раньше видел, — сказал однажды Америка. — Неужели. — У Англии. Ты с ним дружишь? — Мы сотрудничаем, — уклончиво улыбался Иван. — Ты мне показался тогда совсем другим: серьёзным и каким-то злым. Ну, в смысле, ты всегда серьёзный, но тогда ты был… опасным, что ли. Артур тебя терпеть не может. Почему? Иван смеялся, пояснял, обходя острые углы и те подробности, которые Джонсу незачем было знать. Альфред в какой-то степени восхищался Артуром и хотел быть таким же сильным, как он. В то же время, он часто жаловался на него и тяготился его заботой, утверждая, что он уже не ребёнок. — Сиди прямо, выгляди опрятно, громко не говори, не шуми, не бегай, вилку держи в пра… в левой руке, нож — в правой, не чавкай, не торопись, не тараторь, не разводи беспорядок, не опаздывай, не ругайся, не будь безответственным, — монотонно перечислял он с характерной интонацией Кёркленда, и Брагинский покатывался со смеху. И увлекаясь, он частенько выбалтывал много того, о чём не стоило бы упоминать вообще, если он только понимал, что это может быть использовано против Артура. Иван его не прерывал. — Этот ужасный этикет! — иступлённо восклицал Америка. — Терпеть его не могу! — Но я же тоже следую этикету, — замечал Иван. — Но ты им не кичишься, не твердишь про него постоянно, не тычешь мне, если я что-то делаю не так, — горячо возражал ему Америка. — Что же, это правда. — Знаешь, мне недавно снился сон, — порой доверчиво пускался в откровения Альфред, — я стою посреди поляны, залитой солнечным светом, а вокруг меня кружатся бабочки: сотни, тысячи, яркие, оранжевые, с пёстрыми кончиками крылышек, хрупкие и свободные, — устремив задумчивый блестящий взгляд небесных глаз вдаль, он подпирал кулаком подбородок и тихонько вздыхал: -Увидеть бы такое наяву. И что-то в ту минуту толкнуло Ивана. Он нашёл, буквально из-под земли достал с неимоверными усилиями уйму пёстрых бабочек и как-то привёл Джонса на лесную опушку как раз тогда, когда её всю заливал солнечный свет, и подал знак людям, которых он взял с собой помочь, знак выпускать бабочек. — А теперь открывай глаза, — сказал он Америке. Альфред, потеряв дар речи от увиденного, не верил своим глазам и восхищённо оглядывался. Бабочки стайками кружились в солнечных лучах, сверкая крылышками, и кроны деревьев на их фоне казались золотыми. — Иван, ты — волшебник, — наконец прошептал он, обернувшись к России. — Ну, скажешь тоже, — протянул Брагинский и невольно улыбнулся этому счастливому взгляду, преданно обращённому к нему. — Спасибо. Одна бабочка покружилась между ними и села Брагинскому на кончик носа. Они рассмеялись. Альфред протянул руку, и к его огромному удивлению и восторгу бабочка не улетела, и он смог осторожно пересадить её на свою ладонь. — Спасибо, — ещё раз повторил он. Как-то Россия проговорился, что сам три века находился под властью Золотой Орды. — Значит, ты меня можешь понять! — воскликнул Альфред. — Иван, — обратился Джонс к нему, — ты поддержишь меня в войне за независимость? — Ты действительно собираешься это сделать? — удивился Иван. — Да, — твёрдо ответил тот. — Меня ничто не остановит. — Я помогу. Его настойчивость поражала. И эта странная любопытная привязанность Артура к своему воспитаннику. Кто бы мог подумать: Артур Кёркленд, готовый попрать ногами и уничтожить всё, что только встанет на пути к достижению его цели, не смог выстрелить в Альфреда. Да, определённо, Артур питал к нему какую-то слабость. Иван, хоть и обещал поддержать, помогал меньше того же Франции, но, добившись независимости, Америка пришёл выразить благодарность именно Брагинскому. Он был очень радостен и оживлён, буквально бурлил переполнявшими его эмоциями. И вот дёрнул же чёрт за язык сказать ему о том, что за услуги надо платить. Только произнеся это, Россия тут же спохватился и хотел перевести разговор на что-нибудь другое, хотя бы на заключение соглашения о сотрудничестве, но Альфред уже перебил его. — Я мог бы… — запальчиво начал он, но тут же смутился от своих же слов, потупил взгляд и продолжил тише, совсем беззвучно шевеля губами к концу фразы. Иван озадаченно посмотрел на него. «Уж не Франция ли его научил?» — пронеслось в его голове. Брагинский поднёс руку к лицу Альфреда, проводя большим пальцем по ссадине на скуле. — Но ты же ещё молод, — медленно произнёс он, сделав паузу перед последним словом. Альфред вскинул на него сердитый и полный решимости взгляд. — Не намного младше тебя, — с какой-то досадой произнёс он. — Я так хочу. — Ты уверен? — Я уверен, — тихо, но чётко произнёс Альфред. Брагинский задумался. — Ну, смотри. Пойдём, — Россия протянул ему руку, в которую Джонс без колебаний вложил свою ладонь. Иван надеялся, что Америка, сказав эти слова не обдуманно, передумает прежде, чем они дойдут до спальни. Но он ошибся. Чувствовалось беспокойство Альфреда, но он не произнёс ни слова, даже когда Брагинский затворил за ними дверь. — Ты точно этого хочешь? — Точно. — Я спросил в последний раз, потом пути назад не будет. Америка не ответил. «Это ни к чему. Тебе стоит уйти отсюда», — сказали ему глаза Брагинского. «Сделай это», — непреклонно ответили голубые глаза. Россия вздохнул и потянул Альфреда к кровати. Тот беспрекословно пошёл за ним. — Забирайся и садись на меня, — негромко поманил Иван его к себе «Почему Англия не добил тебя?» — пытался он найти ответ на свой вопрос, изучая руками молодое и ещё невинное тело, заглядывая мельком в голубые глаза, касаясь губами свежей загорелой кожи. Америка вздрогнул, когда Брагинский прикоснулся к нему без перчаток. — Ты холодный, — прошептал он. Губы мягкие, неловкие, но смелые. Он был чист и нетронут, и о том, что произошло в тот день между ними, Россия вспоминал с смешанным чувством удовольствия и непонятной вины. Смелый, полный энтузиазма, подающий большие надежды мальчишка. Его, преданного и доверчивого, можно было вылепить под себя. А Иван не понял, не догадался, не прочитал в его глазах самого сокровенного, не придал значения. Джонс всё пытался достучаться до него, до его чувств — а Россия не разгадал его мотивов. Слишком поздно разгадал, когда уже столкнулся с неприкрытым упрёком, обидой за отвергнутые чувства, невзаимную влюблённость. Но что-то порой будто заставляло его забыть об этом онегинском поступке и помочь несколько раз в той войне, где, кажется, даже союзники были против Ивана. Неужели это были бабочки на солнечной поляне?