А в Питере холодно

Провожать всегда тяжело. Особенно когда расставаться не хочется. Поезда вечно всё портят. А вокзалы и вовсе - воплощение ада на земле. Только такое место может выдержать столь огромный прилив человеческих слез ежедневно. Во время войны вокзалы служили одновременно адом и раем. Выглядело в разы хуже любой психбольницы. На расстоянии вытянутой руки две женщины: одна задыхается от слез неминуемого горя и леденящей душу безысходности, а другая - бьется в истерики безудержного счастья и бешеной волны облегчения. Как с такой атмосферой с ума то не сойти? Нет, вокзалы все - сумасшедшие, точно это. А когда стоишь вот так у вагона, за руку держишь крепко-крепко, в глаза смотришь, потом медленно так к себе притягиваешь и сжимаешь, что есть силы, до звёздочек прямо, и сразу в грудь бьет что-то, как будто пуля насквозь прошла, а в горле вкус такой солено-горький, то ли от подступающих слёз, то ли от ещё чего-то. Кажется, секунда, и надо отпустить. Отпускаешь и смотришь, как проводница дверь вагона закрывает, и тут же в окне немытом рука виднеется, до боли знакомая, машет тебе и лицо улыбается, губы что-то говорят, даже не слыша можно распознать: «люблю», потом несколько воздушных поцелуев, разбивающихся о запотевшее стекло и всё, железная гусеница начинает свой ход, потихоньку ускоряясь. Пара минут и ты уже никого не видишь, только странное чувства опустошения внутри, как будто что-то оторвали. Антон бы и рад все это чувствовать, ведь это значило бы, что ему не все равно. Только вот ему абсолютно все равно. А точнее даже радостно немного. Не то, что бы очень, просто есть некое чувство освобождения. Хоть неделю не надо притворяться, что всё замечательно и в его животе действительно бабочки расцветают каждый раз, как он её видит. И улыбку эту лживую натягивать, когда с её губ какие-то шутки срываются или истории ни о чем. Сидеть и делать вид, что слушаешь, краем глаза косясь на телефон, потому что новости о том, как в Новокузнецке кошка родила человека куда интереснее. А потом снова улыбаться и тянуть губы в поцелуе, очень нежном и искреннем, пропитанным любовью. Фу. У Антона рот болит уже от этих постоянных поцелуев. Ничего кроме безразличия и затёкших мышц лица он от них не чувствует. От секса хотя бы банальное физическое удовольствие. Хотя на этом далеко не уедешь. Так что, когда на горизонте стал ярким светом маячить шанс избавиться от этого всего на целую неделю, никаких денег было не жалко. Пусть любимая отдохнёт с подругами на море. А у него работа. Очень срочная и неотложная. Ира привстает на цыпочки и обнимает своего парня. Тот отрепетировано обвивает руки вокруг её маленького тела, чуть сильнее прижимая к себе. Она слегка отстраняется и целует, Антон отвечает, в мыслях мечтая как будет активно махать вслед отдаляющемуся вагону. Проводница устало закатывает глаза, прячет бумажку, которой только что обмахивала раскрасневшееся лицо и голосом полным раздражения, объявляет о том, что пассажирам пора заходить в вагоны. Антон помогает Ире затащить чемодан и железные двери с характерным звуком закрываются. Парень находит окно купе, в котором едет девушка. Снова настало время натягивать маску «любви». Уголки губ с усилиям растягиваются, немного приподнявшись и оголив ровный ряд белых зубов. Даже 5 минут, отданных людям на то, чтобы попрощаться с любимыми, Антону кажутся бесконечно долгой и мучительной вечностью. Скулы уже болезненно сводит, но поезд начинает двигаться, оставляя за собой клубы серого дыма. Уже через минуту металлический монстр скрывается в далёком тумане, оголяя ржавые рельсы и перрон начинает понемногу освобождаться. Антон достаёт сигарету, закуривает её, закрывает глаза и поднимает голову, на какое-то время застыв на месте. Сентябрьский ветер, едва успевший стать прохладным, приятно обдувает щёки, впутывается в русые волосы, треплет их беспорядочно, щекочет длинные ресницы. Хорошо. Серый дым, вырывающийся из оков помятой от тонких пальцев сигареты улетает куда-то вверх, вступая в медленный танец с бело-серыми облаками. Через пару минут Шастун чувствует, как тело начинает слегка поеживаться от вечерней прохлады и решает, что пора уходить. Домой идти не очень хочется, перспектива пустой холодной квартиры вовсе не внушает чувства уюта. Посему парень решает, что можно вполне неплохо провести осенний вечер в какой-нибудь маленькой, уютной кофейне, предавшись размышлениями о том, зачем ему это всё. Благо совсем недалеко от вокзала есть отличное место: тихое и безмятежное, почти безлюдное, что делает его ещё более приятным. Антон слышит характерный звук приходящего сообщения и достаёт телефон из заднего кармана джинс. «Как ты там?» - Арс. Антон криво улыбается одним уголком губ, про себя отмечая, что это первая искренняя эмоция за день. На самом деле, это очень типичное сообщение от Арса. Порой кажется, что он просто каждый вечер делает рассылку всем друзьям с одним и тем же до тошноты банальным вопросом, но даже если так. Все равно каждый раз мурашки. Одной рукой набрав смс: «скучно», парень открывает дверь кафе. Внутри всего два столика: один прямо напротив бара, другой - чуть поодаль, ограждённый от всех тонкой шторкой. Обычно он всегда занят, так как места уединеннее и уютнее точно не найти, но сейчас по стечению каких-то необъяснимых, но крайне приятных обстоятельств, за ним никого. Антон снова улыбается, идя прямо к нему. Усевшись и сделав заказ, в сотый раз за минуту обновляет диалог. Долю секунды крутится колесико загрузки и вот: одно сообщение. Сердце привычно на миг замирает, подскакивает под горло и с сильным попутными ветром уносится куда-то в район пяток. «А в Питере холодно.» Холодно. Антон ёжится, словно ощущая питерский ледяной ветер, представляя как Арсений кутается в свою совсем легкую куртку, пряча усыпанное родинками лицо в коричневый ворот. В нос бьет знакомый запах тех самых духов. Забавно, что Арс почти не душится, а Антон этот запах помнит и ни с чем не спутает. Лучше него может быть разве что собственный, его кожи. Сладкий и горький одновременно, с привкусом питерских крыш, на которых Арсений столь частый гость. «И в Москве» Антон отправляет сообщение и на секунду задумывается. «Без тебя» Ещё одно смс летит вслед за предыдущим быстрее, чем парень осознаёт, что написал. Руки слега подрагивают, но если ему сейчас скажешь: «а давай-ка на пару секунд назад», он скажет решительное нет. Антон думает. О том, что ему часто бывает холодно летом в самые жаркие, знойные дни. О том, что когда под тремя пуховыми одеялами пробивает дрожь, кажется, что -20, а вроде давно за плюс. Как будто морозит вечно. Признак болезни. А потом вспоминает, как в Питер ездил в январе и как в футболках лежали с насквозь открытыми форточками, чувствуя тепло, словно от огня горящего. Обнимались. Прижимались друг к другу каждой клеточкой, пытаясь впечататься. Чтоб тело запомнило до следующего раза. Чтоб хватало ему. Хотя оба понимали, что невозможно это. Их телам хватать будет только если растворяться друг в друге. Арс шлёт фотографию. Антон открывает. Розово-красный, почти алый закат, с примесью блеклой желтизны на горизонте. Такие только в Питере бывают. Он высоко. Запечатлён с крыши, точно. Антон улыбается, рассматривая фото. Одно понимание того, что оно сделано им делает его достойным места в Лувре. Хотя нет. В личном музее Шаста. Потому что только он может на это смотреть. Снова вспоминает. Как на тёплом оранжевом пледе лежали и в небо смотрели на проплывающие ватные фигуры. А потом, через пару часов на пылинки золотые, яркие, манящие. Как комары закусали, а потом неделю чесалось всё тело, только это пустяк. Как и все остальное рядом. «Это та крыша?» Антону нужно знать. Если та, значит он на ней сидит. Значит думает. Значит вспоминает. Может и нет, но в голове Шаста это будет только так и не иначе. «Да» Горькая улыбка становится шире. Опять странно. Эта улыбка искренняя, самая, что может быть. Но все равно болезненная. Хоть и приятная до слез. Хоть и желанная до скрежета костей. А тяжелая. Разъедающая. И собирающая. Убивающая. И воскрешающая. Наверное так можно описать и их чувства. Антон берет в руки чашку с давно остывшем кофе, о котором напрочь забыл, делает глоток. Морщится от приторного горького вкуса. Кофе никогда не любил, а тут ещё и холодный. Убирает растрёпанные от ветра волосы назад, вплетая в них длинные пальцы. Смотрит на руку. На ней нет колец. Когда нет съемок, кольца Антон не любит. К тому же, ЕГО они бесят. Все кроме одного. На мизинце, с редким чёрным камнем. Его он никогда не снимает. И Ире трогать не даёт. Никому. Оно его и только. Потому что это как крестраж. Крестраж их чувств друг к другу. Единственное, в чем их можно проявить. Так просто и так правильно. Правильно. Точно не то слово, которым можно описать жизнь Антона. Однако зачастую она сама правила диктует. А ты подстраиваешься. Вот и Антон подстраивается. Не нравится? Да. Не нравится с ней быть, не нравится играть счастье, когда его и в помине нет. Не нравится за руку держать, чувствуя как она потеет и думая о том, что она совсем не такая, как та, что держать приятно. Не нравится смех из себя выдавливать, боль загоняя куда подальше. Бороться не нравится с собой каждый день. А в Питер нравится. Съемки нравятся. Шутки странные ЕГО нравятся. Ресницы аномально длинные нравятся, смех раскатистый, но редкий нравится. Тепло нравится и чай горячий на двоих. Крыши нравятся и закаты ярко красные. И одеяла оранжевого цвета нравятся... Официант подходит к столу, забирая пустую чашку из-под кофе. Антон опускает голову, замёрзшим носом утыкаясь в рукава толстовки. Разглядывает витиеватые трещины на светло-коричневом столе. Вдруг резко становится тепло, очень. Зеленые стеклышки поднимаются. Напротив он. Сидит, словно тут и был. Антон в который раз за день улыбается. Только в этот раз уже по-другому. Так, как надо. Арс улыбается в ответ. -Холодно в Питере, Арс? -В Питере - да.