алла борисовна

      дым стекает в обратном направлении узковатыми дорожками, разбавляя монотонную чернь неба. ни одного звёздного плевочка не видно, сколько ни вглядывайся. тут даже искажающие зримое стекла очков не помогут.       параллельно им лицо оплывшее покрывается крошкой соленой по выверенной траектории. потухшим взглядом провожаю капитулирующие с завидной уверенностью поближе к наждаку асфальта мои о Нас воздыхания и невесомое пепелище с уголька сигареты.              а мне к Тебе не добраться больше, не доехать, не дойти, не доползти.       все поезда сошли с рельс, шпалы пополам обломались, от слёз моих нескончаемых отсырели.              и я разрываю себе могилу на пути, по которому Ты ушёл.              в тот день ветренно было, Мы с Тобой на общем балконе делили сигарету. ветер перемен трепал пшеничные волосы Твои. Ты нервничал больно, подрагивал весь., а потом посмотрел виновато на меня, двумя измурудинами вперился. заговорил что-то про питер, надо ехать, там женя ждет, мама Твоя внуков хочет понянчить, на изморщенных ручках продолжение рода подержать., а всё, что было меж Нами, это так, совсем несерьезно. не Твоё. я — не Твой.        растянул губы родимые в улыбке и ушел, хлопнув железной дверью, оставив меня с хабцом, жгущим пальцы, вдвоем.              и после ни одной весточки от Тебя не слышно, голубка почтового не прислано. ни одного больше харчка в душу мою бездонную. даже тени дрожащей от Себя не оставил.       с концами ушёл. как говорят, мосты сжёг? верно, сжёг., а я их пеплом голову свою больную чугунную посыпаю, будто манной небесной.       я — лермонтовский пророк, пророчу себе славную смерть без Тебя.              позови меня с Собой. Ты только позови, я тебя умоляю. мне абсолютно всё равно на то, что было. я из памяти выдеру, забуду, искореню.       вера моя в Тебя не угасла.       на колени иссиньи упал в сотый раз, чашечки ненадежные раздроблены уже, корчусь от боли, машу сложенными кистями исхудалыми в молитве Тебе.              я богомольи ноги свои кривые и нелепые сотру до костей, веришь?       я дорогу к Тебе кровью своей обессоленной выстелю, слышишь?       меня слабость не сломит, мое тело, сознание, я сам по себе существую только от понимания что ты ещё мнешь эту землю Своими кроссовками, говоришь Своим голосочком, смехом захлёбываешься, целуешь кого-то сладко.       Ты — мой главный двигатель.              на деле, Ты ведь разбил меня, в крошку растер, ничего путного из меня вылепить не смог, да и взять нечего уж. скульптор из Тебя так себе, но я Тебе верен. я полностью тебе предан, всего себя отдал. я податливым был, и Ты это чувствовал, проваливаясь грубыми пальцами в тесто моей к Тебе любви всецелой.        Ты во мне, юродивом, разочаровался видимо. слишком уж я мягенький, слишком уж согласный. слишкомслишкомслишком. я для Тебя слишком.              Ты меня выпил всего, до последней капли. осадком я по гортани осел мелко, щекоча до рвотных позывов. организм Твой меня переварить не сумел, выблевал в переулке что-то шевелящееся и пульсирующее, а то мое сердце истерзанное было. теперь я иссушенный в мусорном баке разлагаюсь, пытаюсь превратиться в удобрение, прорасти чем-то полезным.       да органы мои — поганые., а черный шелестящий пакет из целлофана — не место для рассады.              нарисованное жёлтым мелком по холстине цвета церулеум кривое солнце закатилось под шкаф, уползло за Тобой, за дверью скрылось.       и больше мне его найти не удастся.       

      и я пропал среди черноты.