Влюбленный в погибель

«Preces meae non sum dignae, Sed tu, bonus, fac benigne, Ne perenni cremer igne.» Мольбы мои недостойны, Но Ты, Благой, сделай милость, Не дай мне вечно гореть в огне». ©Моцарт.

Его длинные и бледные пальцы очертили блестящую сталь скальпеля, который лежал на краю стола. Такой манящий, мерцающий и острый. Одним своим видом инструмент заставлял кровь в жилах вскипать, будоражил рассудок и занимал все мысли. Воображение рисовало кровавые картины: лезвие осторожно вскрывает кожу, сначала незаметные раны, просто розовые полоски, а потом уже ярко-алые глубокие порезы. Такие больные и противные, если быть честным, но такие желанные и нужные. Дазай отшатнулся, закусывая губу и поддевая пальцами скальпель. Полумрак комнаты, такой уютный, он словно обнимает его руками и призывает соединиться с темнотой навеки, позабыв о том, что где-то есть свет. Сомкнуть ресницы, закрыть веки и просто отдаться смерти в руки, если та вдоволь наигралась с его телом. Смерть была бы рада уже заполучить его, ну, так думалось, но от чего-то всё ещё не забирала Дазая к себе. Он уставился в окно, где алела заря. Небо такое багровое, словно чья-то кровь уже пролилась и насытила небеса. Эти последние лучи отражал скальпель Мори, который находился в дрожащих руках. Казалось бы, что сложного? Взять и вскрыть вены, уже не в первый раз, уже даже в какой? Какой раз? Он не помнил, а, может, даже сбился со счета, как и с повешением. В любом случае духа не хватало. Дазай много думал по поводу своей неуверенности, но все же однажды понял, что боится не смерти, а просто приходит в ужас от того, что эта боль не в последний раз, все вскоре повторится. От лезвия уже тянуло холодом, оно было опасно близко, возбуждая в какой-то степени. Бинты валялись около ног, устилая паркет в кабинете Мори. Такая хорошая обстановка — пропитанная богатством и изысками. Сначала казалось, что давит полумрак, потом оказалось, что давит роскошь. Вроде, ничего особенного тут не было, разве что большие окна, в которых читалась закатная Йокогама, но Осаму нравилось это место. Тут его создали, сделали тем, кто он есть сейчас, а значит, что это место самое подходящее, чтобы умереть. Чтобы истечь кровью, отдать богу душу, уничтожить все мысли, мечты и желания. Хотя кому врать? Давно уже нет ни стремлений, ни мечты, которая держит в этом мире. Скальпель вскрыл старые раны, они были ещё не до конца залеченными, поэтому легко поддались. Густая капля крови упала на бинт, делая бывшие грязные пятна более насыщенными. На губах проскочила улыбка. — Третий раз за месяц, — от неожиданности скальпель выпал из рук, он резко повернулся. Около дверного проема стоял Чуя, немного уставший и растерянный. Осаму просчитал все возможности, чтобы в этот раз удачно свести счёты с жизнью, но Накахару было невозможно прочитать как остальных. Он всегда каким-то магическим образом проходил мимо или был рядом, словно так сошлись на мрачном небе звёзды. Кровь начала теплой струёй стекать по ладоням. — Я как по орбите вращаюсь вокруг тебя и твоего места смерти, мне даже начинает надоедать, — рыжий немного усмехнулся и прищурился. — Мне иногда кажется, что можно не придумывать издёвки над тобой, все равно потом обломаю как надо. Дазай молчал, только всматривался в чужие глаза, которые немного поблескивали в темноте. Он мог бы сказать, что это слезы, но не решался сделать подобные сильные выводы. Чуя никогда не плачет, даже не может думать о таком. Он упертый, сильный, за ним когда-то шли люди, доверяли свою жизнь. Такому человеку не должны быть ведомы слезы, такие личности не знают о боли и страхе. Так казалось, казалось всегда. — И долго ты так стоять будешь? Хватит пялиться, — Накахара натянул на глаза шляпу и сделал пару шагов вперёд. — Опять сплошные проблемы! Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Хватит делать вид, что не понимаешь! Чуя резко опустился на колени, подбирая скальпель Мори с пола, затем снова распрямился. Вглядываться в пустые глаза Дазая было опасно, в них можно было тонуть от отчаяния и горечи, которая, казалось, чувствуется на кончике языка. Он понял это уже давно, даже не знал когда именно, теперь приходилось отводить взгляд. Накахара вцепился в чужие руки, зажимая пальцами пару порезов, что не останавливаясь болели. Теплая кровь окрасила и его в алый, затекая под рукав чистой рубашки, скользя по коже дальше. От этого становилось не по себе, потому что это чужая кровь, которая лилась в последнее время широкими реками, теперь на счету была каждая маленькая капля. — Пусти, — Осаму дёрнул руки на себя, но как-то вяло. Внутри бешеным ритмом билось сердце, которое останавливалось уже несколько раз, но чудом начинало свой ход снова. Каждый раз, каждый божий раз кто-то помогал ему не замереть навсегда. Чуя был сейчас странный, особенно, ведь находился слишком близко, сжимая запястья и закусывая свои губы от обиды. Дазай знал, что подобное трепет нервы, они говорили про эту ситуацию, а потом, в конце диалога Осаму слёзно клялся, что ныне последний раз. Противостоять самому себе было сложно, особенно если внутри не было ничего. В пространстве между ребер гулял холодный ветер, сквозил отовсюду и замораживал душу, разгонял желание что-то делать и жить. Разве что существование и неудачи прогнать у этого страшного порыва не получалось — это было досадно. Каждую неделю крыла мысль, что длинная и вязкая масса, которую многие называли жизнь, наконец-то рассосётся. Ведь он отчаянно тонул в ней, барахтался и не умел плавать от слова совсем. — Сколько ещё раз, а? — Чуя совсем не поднимал головы. Он был вспыльчивым, часто задирался, постоянно орал, но сейчас просто сгорал от ненависти и любви к человеку, который давно потух. В начале их знакомства Накахаре казалось, что в карих глазах все ещё иногда появляются томительные искры, которые дают веру в хорошее и надежды, но, увы, только казалось. — Прошу, хватит, — руки на запястьях расцепились. — Придурок! По телу пробежался холод, когда Чуя снова отошёл, подбирая старые бинты. Такие грязные, потрёпанные, пропитанные не только кровью, но и лечебными мазями, чужими солёными слезами. Дазай опустился на черный стул, осторожно съезжая по спинке. Его длинный черный плащ созборился на плечах, было не очень удобно. Накахара смотрел на себя в темное зеркало, в котором ничего не отражалось, было слишком мало света, ведь закат уже понемногу рассосался и сменился на фиолетовое ночное небо. Умер ещё один день, но не умер Дазай, значит все не так уж и плохо на сегодняшний час. Пришлось оглядеть суицидника, который потерянно смотрел перед собой. Чуя чувствовал, что его щеки влажные, по ним все же полились предательские слезы, которые он всегда сдерживал. Но темная пелена закрывала от чужих взглядов маленькую слабость, которая останется тайной этого кабинета, как и многие другие секреты, которые видели эти стены. Он сделал пару шагов навстречу Дазаю и замер, расправляя длинные ленты бинтов. — Все от тебя уже устали, я знаю, что не стоит такое говорить тому, кто сводит счёты с жизнью по четным дням, но это так, — он легко опутал в кольцо чужую руку, уже было не в первой. — Я уже не говорю, что ты не прав, да, в этом мире мало смысла, мало хорошего. — Чуя? — Дазай откинул голову назад, потому что слабость была уже невыносима. В который раз на этой неделе его бинтуют эти руки, которые покрытые ожогами от сигарет? Наверное, в третий. Руки Чуи Накахары — они приносили смерть и страдания многим, но только с ним становились такими ласковыми и нежными, словно материнскими. Хотя откуда Дазаю знать о матери? Обо всем привычном для множества людей. Нет, эти ладони говорили о любви, когда в очередной раз завязывали небольшой узел из лоскутов, зажимали артерии и вены, чтобы избежать обильного кровотечения. Касания были жгучими, однажды даже пробудили желание жить, что само по себе странно. Осаму долго думал над тем случаем, когда чужие пальцы коснулись его губ, стирая пену из-за отравления таблетками. Во рту было так кисло, но стоило только Чуи притронуться, как заиграла некая пряность. В конце концов, Дазай решил, что это всего лишь неудачные шутки отчаявшегося подсознания, но всерьез принялся искать смысл и цели не умирать. — Что? Заткнись, — одно запястье было уже полностью перебинтованное. — Я даже говорить с тобой не хочу! — Ты знаешь на какой круг ада попадают самоубийцы? — Лучше бы на все сразу, — с рыжей головы упала шляпа. Накахара злобно фыркнул и закатил глаза. Лёгкий свет, который все ещё пробивался через стекло окна упал на щеки, подсвечивая дорожку слез. Дазай удивлённо раскрыл рот, пытаясь поверить в увиденное. Чуя не понял, что его небольшой секрет уже и не секрет вовсе, просто наблюдал за тем, как шляпа катится под стол. Он устал. Устал постоянно жить в страхе, что чья-то жизнь вот-вот оборвется, как хлипкая нить, утомился вечно просить одолжения перестать трепать нервы. Чуя выгорал каждую неделю, а потом полыхал вновь, чувствуя как сердце покрывается трещинами. Однажды он слышал, что Дазай мечтает о двойном суициде. Проблема только в том, что Накахара не мечтал, но убедительно умирал вместе с ним каждый грёбаный раз. Осаму убивал его, сам того не подозревая и не осознавая. Втыкал острые иголки в спину, иногда попадая в душу. Чуя нигде не просил этого, но как-то нечаянно попался на опасный крючок. — Седьмой круг ада мой. — И что там? — слова давались тяжело. — Там гарпии терзают всех тех, кто совершал насилие над собой. Бинты начали ложиться на другую руку, закрывая бледную кожу, которая сейчас скорее всего розовела, потому что капли крови впитались. — Дурак! — зубы скрипели от ненависти и усталости. — Твой круг тот, где убийцы, что там? — Да, я убил много кого, не знаю куда меня распределят. Я и лгу, я и убиваю и сладострастник в какой-то степени, так же льстец, — Осаму засмеялся. — Нет, самого главного убийства ты ещё не совершил, — Чуя отстранился, заглядывая в матовое лицо. Дазай уже был как ходячий труп. Неприятно падал свет, черный стул походил на боковые стороны гроба. Воображение рисовало странные картины, очень печальные и переполненные ахроматической гаммой цветов, которые хотелось выкинуть из головы. В лёгких зарождалось ноющее чувство, ребра чесались изнутри, хотелось немедленно выскочить из кабинета, схватить сигареты и закурить, чтобы немного отстраниться от темных мыслей, но Дазая оставить нельзя. Чуя ощущал, как агрессия снова сплетается в тугой узел, все раздражает и призывает вечную ненависть, но старался выглядеть спокойным, понимая, что ситуация для конфликтов не лучшая. — Главное? Свое? — Понимай как хочешь, — Накахара процедил сквозь зубы эту фразу, словно подавился словами. — Я подумаю, время, вроде ещё есть. Осаму медленно поднялся со стула, расправляя одежду и подтягивая бинты. Взгляд задержался снова на скальпеле, который блестел неподалеку и манил к себе необъяснимой силой. Такой гладкий, но уже испачканный в крови. Странно это — кого-то может спасти в руках умелого доктора, кого-то убить. Все зависит от человека, который держит этот инструмент при себе. Он сделал шаг к столу, чтобы вновь провести пальцем по лезвию, попрощаться с ещё одной неудавшейся попыткой самоубийства. Чуя перегородил дорогу, резко меняя позицию. — Ты вообще ебанутый?! Или прикидываешься?! — Надо отдать должное, — Дазай заглянул через плечо. — Он мог бы стать для меня самым особенным предметом в жизни. — Отдать должное предмету? Скальпелю? Этому ножу? — Накахара схватил Дазая за плащ. — Особенным? — Я уже объяснил. Внутри все натянулось, быть особенным. Это звучало так необычно и маняще, что по рукам пробегали мурашки. Чуя тоже хотел быть тем самым особенным. Ломая в себе все естественное, идя на поводу у чувств, он встал на мыски и осторожно коснулся холодных бледно-синих губ, задевая старый пластырь на щеке. Ладони обхватили голову, пальцы зарывались в темные волосы, старались запомнить каждую особенность лица. Такого фарфорового, которое носило много масок для каждого случая и лишь представало естественным в моменты возможной смерти, ведь перед ней не появляются фальшивые люди, ее не обмануть. Чуя отстранился, наблюдая за чужой реакцией. Дазай прикрыл глаза и прерывисто дышал, понимая происходящее. Его сковали самые настоящие цепи, а мысли разрывало от непонятных и новых чувств. Однако он резко распахнул глаза и посмотрел на скальпель в своей крови. Чуя чувствовал как подступают снова слезы. Он любил Дазая Осаму, Дазай Осаму любил смерть.