last christmas i gave you my heart

«Счастливого Рождества!», Я упаковал подарок и послал его тебе С запиской: «Я люблю тебя!». И я был искренен.

      Уилл аккуратно приклеил последний свободный край оберточной бумаги, прижимая его с такой решимостью, которую никогда прежде не ощущал. Точка невозврата. Как только он положит этот подарок в почтовый ящик, его тщательно охраняемый секрет будет раскрыт.       Майк узнает про его чувства.       Он взглянул на маленькую открытку, до краев заполненную спокойным понятным почерком – это совсем не вязалось с тем, что он чувствовал, когда писал ее. В ней были все его чувства. Каждая деталь, каждый случай, каждый момент, когда он понял, что влюбился окончательно и бесповоротно. Это было расписано так, чтобы Майк все понял. Он проглотил ком в горле, образовавшийся там из-за страха, и взял открытку, положив ее в простой белый конверт.       В строке отправителя он указал себя, а в строке получателя написал немного дрожащее Майку, и затем прикрепил ее к подарку.       Его сердце колотилось в груди всю дорогу до дома Майка. Он сунул его в почтовый ящик Уилеров и как можно быстрее уехал.

***

На прошлое Рождество Я подарил тебе своё сердце. Но на следующий день ты его вернула.

      Уилл встретился с Майком взглядом через всю комнату и быстро опустил глаза в свой стакан с эгг-ногом.       Прошел ровно год с тех пор, как Уилл признался Майку в своих чувствах через подарок, и из всех реакций, которые он ждал, меньше всего он ожидал то, что Майк просто… проигнорирует это. Он поблагодарил его за специальный выпуск комикса и рисунок Паладина и больше ничего не сказал.       Даже гнев с его стороны был бы менее болезненным.       Выставить себя таким уязвимым, поставить на кон буквально все, а потом столкнуться с тем, что Майк полностью проигнорирует его, как будто это не имело никакого значения, ранило гораздо больше, чем что-либо еще.       Черт, и сейчас Майк направлялся прямо к нему.       У них был весьма странный год. Майк вел себя так, будто ничего не случилось, а Уилл, несмотря на все попытки, чувствовал, что с каждым прошедшим днем замыкается в себе все больше. Намеренно изолируясь ото всех, избегая собраний партии и вообще всего того, что связано с выходом из его дома. Он не мог встретиться с Майком. Он не понимал, как тот просто делает вид, что ничего не случилось, продолжая смеяться, шутить и улыбаться Уиллу так, будто он не растоптал все его чувства.       Он вновь опустил глаза, когда Майк остановился перед ним.       Конечно, за это время Майк понял, что с Уиллом что-то произошло. Не своими силами, конечно, но после – как Уилл предполагал – многих долгих разговор с остальной частью партии. Они все знали, что что-то случилось, просто не знали, что именно. Эл особо пристально следила за ним весь год, может быть, пытаясь выяснить причину.       — Мы можем поговорить? На улице?       — Я… — Уилл срочно попытался придумать отмазку. Он почувствовал, как тяжелый выдох Майка слегка взъерошил его волосы.       — Пожалуйста, Уилл.

Но теперь я понимаю, каким дураком был. Если бы ты меня сейчас поцеловала, Я знаю, ты бы опять меня обманула.

      Конечно же, он последовал за Майком на задний двор.       Сотни рождественских огней украшали двор Синклеров, вплетались в ветви деревьев или свободно висели между ними, выстраиваясь вдоль столбов и крыши. Это было прекрасно, особенно в сочетании с легким снегопадом, но Уилл не мог оценить это по достоинству. Майк стоял к нему слишком близко.       Он, естественно, выглядел так же безупречно, как и всегда. Мороз, от которого его щеки раскраснелись, белоснежные снежинки в кудрях, розоватый нос, широкие уже покрытые снегом плечи в темном пальто. Уилл ненавидел то, как просто ему удавалось так хорошо выглядеть весь этот год. Так было еще сложнее притворяться, что все нормально.       Ничто не было нормальным. И, если честно, он не знал, наладится ли его жизнь когда-нибудь.       — Что случилось? — Майк решил сразу перейти к делу.       — Ничего.       Рука Майка еле заметно дернулась, будто он хотел протянуть ее к нему, но передумал.       — Я твой лучший друг, Уилл. Я знаю, когда ты не в порядке.       — Правда? — Уилл спросил это с таким пренебрежением, что Майк в замешательстве нахмурил брови.       — Что?       — Что ты мой лучший друг, — ответил Уилл, решив, что с таким же успехом он мог бы просто сказать, что чувствует. Он держал это в себе в течение двенадцать долгих, долгих месяцев.       — Конечно, я твой лучший друг!       — Тогда почему ты ничего не говоришь?!       Майк выглядел растерянно.       — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Уилл. Мы разговариваем прямо сейчас!       — Но опять не об этом! — возразил Уилл, хотя и сам уже начинал путаться. Майк должен был знать, что он имеет в виду.       — Уилл, пожалуйста, — попросил Майк. Его глаза горели отчаянием, и Уилл с поразительной ясностью осознал, что он на самом деле не имеет ни малейшего понятия, о чем говорил Уилл. Он почувствовал, что сдается. Целый год он ждал ответ на то, чего Майк, похоже, даже не видел.       — В прошлом году, — начал Уилл, и с каждым словом его голос неконтролируемо повышался, — я подарил тебе комикс и рисунок. Помнишь?       — Конечно, я помню. На моей стене до сих пор висит твой рисунок. Он потрясающий.       Уилл пытался остановить расползшийся по щекам румянцем. Сейчас не подходящее время для этого.       — Я положил этот подарок в твой почтовый ящик. И приложил к нему открытку.       — Я не видел открытку, — рот Майка сжался в тонкую линию. — Мой отец дал мне только подарок.       Его отец.       Отец Майка, который никогда не любил Уилла, по понятным причинам. Тед Уилер, вероятно, знал о чувствах Уилла еще до того, как тот узнал сам.       Майк, похоже, мигом все понял. Его затянутый в перчатку кулак крепко сжался.       — Этот гребаный мудак. Он, похоже, убрал ее. Что ты там написал?       Уилл молчал. Он не знал, хватит ли у него смелости сделать это сейчас, когда он стоял прямо перед Майком, с его великолепными кудрями, покрасневшими щеками и добрыми карими глазами. Майк шагнул вперед, подняв руку, чтобы взять Уилла за плечо.       — Что ты там написал, Уилл?       — Свои чувства, — тихо признался Уилл. — Я написал там о моих… чувствах к тебе.       Майк сделал глубокий вдох.       — Ко мне?       — К тебе, — повторил Уилл, опустив голову. На свитере Майка были изображены олени. Господи, почему все в нем было таким милым?       — Я убью его нахрен.       Это… совсем не то, что он ожидал.       — Что?       — Мой отец, — сказал Майк, стиснув зубы. — Я убью его. Мне девятнадцать, и он не имеет никакого блядского права брать то, что принадлежит мне, особенно что-то настолько важное.       Уилл почувствовал, как по его спине пробежалось огромное стадо мурашек.       — В-важное?       Майк снова шагнул вперед, его ботинки наткнулись на ботинки Уилла, и он почувствовал руку Майка под своим подбородком, которая подняла его голову, чтобы он посмотрел на него. Уилл сглотнул, когда глаза Майка искали его собственные, а затем будто загорелись, когда он нашел то, что искал.       — Да, — прошептал он, медленно опуская голову, пока их губы не соприкоснулись. — Чертовски важное.       В доме Синклеров остальная партия столпилась перед окном, когда кто-то из них заметил, что мальчики вышли. Они разразились радостными возгласами, наблюдая, как тринадцать долгих, отчаянных, очевидных лет тоски друг по другу подошли к концу, когда Майк прижал самый первый – из многих предстоящих – поцелуй к губам Уилла.