Однажды

Иногда собственная жизнь напоминает Ичиго сборник дурацких притч. Не больше десятка пока, и все обязательно начинаются с «однажды». Однажды к Ичиго в комнату через стену пробралась шинигами. Ичиго пнул ее по заднице, а она взяла и отдала свою силу, чтобы спасти его семью. Никогда не знаешь, где и когда найдешь верных друзей. Однажды Ичиго пришел к Урахаре. Тот проделал в нем дыру и научил держать меч, а потом отправил с друзьями в приключенческий тур по загробному миру. Все хорошо, всех спасли, с гарантией, но в дыру все равно временами поддувает неприятно. Ничего не дается даром, даже если на нем так написано, на яркой ленточке, красными буквами с десятью восклицательными знаками. Однажды Ичиго потерял все, чтобы понять, что двигает массовыми убийцами и сумасшедшими учеными. Оказалось — паршивый характер. Вот такие истории. Доцарапав на поле тетрадки схематичного Бьякую, поливающего воткнутую в землю Сенбонзакуру, Ичиго откладывает ручку, вытягивает затекшие ноги и отворачивается к окну. Все, что с ним происходило, наверняка должно было его чему-то научить, сделать мудрее, терпеливее, но пока Ичиго чувствует только странное оцепенение. — ... снимался во второй части «Голый и злой: Месть неизбежна», я тебе говорю. Эй, Ичиго, скажи этому упертому ослу, что я прав! — Смотрите кино для взрослых, Асано-сан? — Да нет же! Ичиго, скажи ты ему... Учителя все еще нет, в классе стоит ровный гул, как в занятом работой улье. Горячий воздух втекает через открытое окно, лениво шевелит страницу учебника. По раме деловито ползет жирный черный жук. Толкается усами в выступ, сдает чуть назад и снова продолжает ползти. Однажды Ичиго решил вернуть все. Оказалось, ничего он не решал. Все решили за него. С тех пор, как ему помогли вернуть силу, прошла уже неделя, а он все еще не заглянул к Зангецу. Все еще не пошел и не спросил у отца, что происходит с его жизнью и зачем. Даже на кого он учиться после школы пойдет — все еще не определился. Ичиго застыл во времени, как доисторическая муха в капле смолы, а внутри его наполняет ожидание. Мутное, как заросший тиной пруд, тянущее, как наковальня, вшитая ему под ребра вместо всех органов. — ...Куросаки Ичиго. От голоса он вздрагивает, потому что тот кажется неприятно знакомым. Пару секунд пытается понять, где он и не провалился ли во внезапно образовавшуюся посреди классной комнаты временную дыру, и только потом замечает, что учитель, наконец, пришел и делает перекличку. — Здесь, — бормочет он, вяло поднимая руку. На самом деле, он в этом не совсем уверен. *** Дьявол кроется в деталях, гласит народная мудрость. Детали складываются не очень, считает Ичиго, посылая вперед себя черный росчерк Гецуги, разрезающий рой пустых пополам. Середина, попавшая под удар, тает в предутреннем воздухе мерцающим черным дымом. Детали выходят такие: он не помнит, когда последний раз высыпался нормально, не подрываясь на визг удостоверения. Пустые, как муравьи, ползущие из невидимой трещины, заполняющие небо над Каракурой едва ли не целиком, по нескольку раз в день, — слишком много для обычной их активности. Будто кто-то регулярно разламывает кругляш приманки. Орихиме прячет зевки за ладошкой, Исида — круги под глазами за оправой очков, Чад неразговорчивее обычного. Даже отец осунулся и накинул года три гигаю. А Ичиго видит бабочку. Ее крылья упираются безглазыми зубастыми головами в потолок. Ее глаза закрыты не до конца сползшей с черепа кожей, и только во лбу белая прореха без зрачка внимательно смотрит перед собой. Ее черные тонкие лапы, с острыми зазубринами, как на ноже, которым Юзу режет хлеб, едва держат вес массивного тела. Темный мех волос, сползший с головы вместе со скальпом, хвостом торчит из-за спины. Жуткая такая бабочка, в общем. Ичиго давится остатками сна, открыв посреди ночи глаза и увидев это, стоящее напротив кровати. А потом Айзен открывает безгубый рот и пронзительно, но беззвучно кричит, так, что закладывает уши и топит в вязкой темноте. Очнувшись утром и увернувшись от традиционной отцовской побудки, Ичиго спрашивает его: — К чему снятся бабочки? Взобравшийся из окна на подоконник, тот трет затылок и отвечает: — Говорят, к счастью. «Хотелось бы в это верить», — мысленно вздыхает Ичиго, спихивает отца с подоконника обратно и идет собираться в школу. ... а в обед, дожевав последний горький перец в шоколаде и бобовом соусе, Орихиме вдруг произносит серьезно, как дельфийская пифия: — Что-то должно случиться. Ее слова и пауза висят пару мгновений над их компанией, пока их не уносит ветер. *** Однажды к Ичиго явилась галлюцинация. Именно так будет начинаться следующая притча. Однажды к Ичиго явилась галлюцинация и поздоровалась: — Здравствуй снова, Куросаки Ичиго. С тех пор галлюцинация от него не отвязывалась. Иногда Ичиго хочется спросить кого-нибудь, идущего рядом: «Послушай, ты видишь рядом со мной гигантскую моль?» — а потом долго оправдываться. «Нет, ничего я не переборщил с сиропом от кашля». «Нет, спасибо, в больницу я тоже не хочу». Нет, на самом деле Айзен не преследует его сутками. Он просто неожиданно появляется и разговаривает с Ичиго. О том, как он, жалкий человечишка, проебался, пытаясь его уничтожить. Тянет нервы попытками втоптать его самоуважение в ядро планеты. Первое время Ичиго пытается его убить, вполне даже всерьез, а поняв, что это бесполезно, читает ему вслух учебники и пытается посоветоваться с выбором профессии. «Должна же быть от тебя хоть какая-то польза», — пожимает он плечами, поймав вполне искренне удивленный взгляд в ответ. Ичиго не любит пустых усилий и пустой болтовни тоже не любит. Огромные белоснежные крылья заполняют всю комнату. Уже не те, что с головами, а те, которые были до. Ичиго начинает казаться, что не осталось ни единой поверхности, не вымазанной перламутрово-белой пыльцой, осыпающейся с них. Он сам испачкан весь, от кончика носа до пяток, будто спал в обнимку с какой-нибудь кокаиновой феей. Белая дрянь не оттирается никакими средствами. Она не настоящая. Это бурное воображение Ичиго, и, наверное, комплекс вины. Ему бы самому хотелось понять, за что вины и откуда. Почему его так заклинило именно на нем, а не на Улькиорре или Гинджо, например. Однажды к Ичиго явился воображаемый Айзен Соуске и вытрахал насухую мозги. А потом взял и неожиданно спас. Костяное жало Пустого врезается в руку, ложащуюся поверх руки Ичиго. Со стороны, наверное, выглядит, будто остановилось в паре сантиметров, замерло в воздухе, так и не проткнув его грудную клетку насквозь. Ичиго спасал всех, самого Ичиго спасали только занпакто и собственный сумасшедший Пустой. Ичиго не привык к этому ощущению, оно все еще завораживает и чуточку пугает его. Руки у Айзена белые, сухие и холодные, словно покрыты хитином. Сухие и прохладные губы, и голос такой же, шорохом крыльев пробирается в ухо: — Не имеет значения, что ты думаешь по поводу моей полезности. Ты полезен для меня и только поэтому жив. Вот что действительно важно. Прижимает к себе спиной, накрывает вторую руку и вместе с Ичиго одним взмахом сносит лупоглазую осиную башку замершего в недоумении Пустого. Внутри Айзена что-то пульсирует. Это не биение сердца, а именно пульсация, мерная, мягкая, она неожиданно резонирует с его реяцу, и Ичиго впервые за долгие две недели ощущает себя спокойно. Никаких наковален внутри, никаких дурных предчувствий. Говорят, бабочки любят хороших людей. Ичиго жизненно необходимо как можно скорее стать хуже последнего грешника в Аду. Он все-таки решает навестить Зангецу. Очевидно, что проблема внутри, а не снаружи. Айзен упрятан под землю на тысячи лет, и пусть даже есть сомнения в том, как крепки его кандалы и засовы на дверях клетки, сейчас он все еще там. Об ином варианте Ичиго узнал бы сразу. Проблема внутри и проблема развертывается перед Ичиго во всей красе. Вместо заваленного на бок мегаполиса он попадает в черную пустоту. Ни верха, ни дна. Ичиго просекает только, что двигаться можно, представляя направление, и довольно долго, по его ощущениям, блуждает в пустоте. А потом он находит Пустого. Сначала кажется, что он сидит посреди лужи известки или белого шевелящегося желе, но когда Ичиго подходит ближе, то видит: сотни, может быть, тысячи крупных белых мотыльков, ползающих вокруг бесцветной копии его самого. Пустой запускает руки в густой шевелящийся ковер, зачерпывая пригоршню. И отправляет в рот. Хитин тихо похрустывает на его зубах. Не будь тут так темно и пусто, Ичиго бы не услышал. Пустой, заметив его, поворачивается и улыбается вымазанной блекло-зеленым улыбкой. Крошечные крылышки и лапки, будто рисины, прилипли к губам и подбородку. Он смотрит на Ичиго или мимо Ичиго, или сквозь него, и взгляд сытый и чуточку пьяный, а затем отворачивается и загребает очередную горсть толстых белых мотыльков. — Братик, все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Юзу из-за едва прикрытой двери. Своим забегом к туалету он, наверное, перебудил и остальных тоже. — Ага, — хрипит Ичиго и сплевывает вязкую слюну. — Что-то не то вчера съел. В толчке, в остатках ужина и желчи, плавают белые, измятые крылышки. *** Когда у тебя болит внутри, надо тащить свою задницу к докторам и не выебываться, гласит народная мудрость. Ичиго слишком привык, что доктора приходят к нему сами. Потому он каждый день говорит себе, что завтра обязательно. Завтра он пойдет и разберется с этой херней. Как именно, он не придумал, но подобное пока еще ни разу не мешало ему решать проблемы. Потом у Ичиго появляется подозрение, что «завтра» зависит совсем не от него и принадлежит не ему. Подозрение явно с душком, запоздалое. — Ты так и не спросил отца о том, как он оказался шинигами? — неожиданно произносит Айзен. — Не спросил, кем была твоя мать? Последнее время он меньше треплется, зато больше присутствует, что раздражает порой до зубовного скрежета. Это угнетает. Оторвавшись от решения интегралов, Ичиго хмуро косится через плечо и отрезает: — Нет. Айзен сидит на его кровати и щелкает каналами телевизора по кругу. От крыльев ничего не осталось, будто он размазал их по всем возможным поверхностям вокруг Ичиго. «Клац!» — щелкает пульт, и Нила Армстронга запускают на Луну. «Клац!» — и какой-то писклявый маскот-инопланетянин вручает приз за лучший бросок арбузом. «Клац!» — и некрасивый носатый командир погибает под вражеской пулей в миллион десятый раз. У всех есть секреты, право на личную жизнь и личное пространство, не зависящее от возраста. Он ничем не хуже отца, Карин или Урахары. Ничем не лучше их. У Ичиго в анамнезе: чешуекрылая галлюцинация. Руки, измазанные в перламутровой пыльце. Мертвые сухие прикосновения жучьих лап к грудной клетке. Кажется, даже изнутри. На самом деле, скорее всего, телевизор выключен или просто сыплет белым шумом. Ичиго этого не знает, он вообще не уверен, что не спит и не умер. — Глупо бояться правды, какой бы она ни была. Даже для такого ничтожества как ты, это слишком, — говорит Айзен, истекая презрением и насмешкой. Клац! В Ичиго что-то надламывается. Он чувствует себя уставшим и грузным, кожа, как рыцарский турнирный доспех, сковывающий и неудобный, мешает движениям. Он оборачивает и цедит, вглядываясь в неестественно спокойное лицо Айзена: — Отъебись от меня. Свали куда-нибудь на хуй. Исчезни. Будь добр. А потом Ичиго говорит еще, много и не совсем связно о том, что кое-кто тут проебался, пытаясь захватить мир, и что если бы не его драгоценный камешек, который тот воткнул в себя, гроша бы ломаного этот кое-кто не стоил со своими суперсилами. Ичиго лично разделал его на две аккуратные части, Ичиго бы даже не пришлось использовать финальную технику и семнадцать месяцев изнывать без сил, если бы не его, Айзена, читерские ходы. И что если он скажет еще какую-нибудь еботню, в которой есть слова «жалкий человек» и «недостоин», Ичиго откроет сенкаймон, активирует банкай, спустится на самое дно Улья и выковыряет сраный Хогёку из его тела, даже если придется для этого расщепить Айзена на атомы. Ичиго может. Он все может. И когда узнать правду о себе, он знает лучше. В звенящей тишине, наполненной рекламой отдыха в горах и его тяжелым дыханием, Ичиго понимает, что успел встать из-за стола и теперь стоит посреди комнаты и орет на пустую кровать. Разговоры с галлюцинациями — это диагноз. — Вот как, — говорит Айзен и тонко, неприятно-благожелательно улыбается. А затем, поднявшись молниеносно и плавно, прижимает Ичиго к столу, вцепившись в горло одной рукой. Стул заваливается набок и оглушительно гремит, домашка по алгебре слетает со стола, рассыпая листы и интегралы по полу. — Не повышай на меня голос, — качает головой Айзен. — Важна цель, средства имеют значения лишь в своей эффективности относительно пути достижения желаемого. Ты делаешь выводы, даже не зная всей правды до конца. — Ублюдок, — хрипит Ичиго и торжествующе скалится. — За живое задело? Испугался? Ему очень хочется, чтобы, как в кино, в финальной сцене, где главгад с пафосом и долго убивает героя, а герой случайно нашаривает за спиной противотанковый гранатомет, у него под рукой волшебным образом оказался баллончик дихлофоса. Где-то он слышал, что с галлюцинациями надо бороться способами, которые ассоциативно кажутся действенными. Побрызгать вонючей едкой химией на большую противную моль, лапающую тебя за горло, например. Даже если бы и не помогло, Ичиго хотя бы вербально выразил свое отношение к происходящему. Притянув к себе, Айзен произносит, так мягко и уверенно, что Ичиго начинает мутить: — Вещи, находящиеся под моим контролем, не могут причинить мне вреда. Я могу доказать тебе это на твоем собственном примере. Ичиго не нужны никакие доказательства, но его и не спрашивают. Второй рукой Айзен лезет за пояс его штанов, оцарапывая живот, стягивает до середины бедра вместе с бельем и, легко приподняв, затаскивает его на стол. Все это делается размеренно, точно и аккуратно, несмотря на попытки Ичиго вырваться, одеться, убрать с шеи руку и пнуть его. Только сильнее сжимаются пальцы на горле, гладкие и сильные, как тиски. От нехватки воздуха голова Ичиго начинает кружиться. — Что ты делаешь? — сипит он. — Так будет лучше, — звучит почти заботливо. Это никак не сочетается с безразличным лицом с неподвижными белыми зрачками. Знакомая, подавляющая пульсация накатывает как волны на берег, размывает сознание. Прохладные пальцы сжимаются кольцом вокруг члена, двигаются в ее ритме. Ичиго матерится сквозь зубы, но выходит совсем невнятно. Он чувствует себя гадко, стыдно и очень-очень хорошо. — Не стоит винить себя, — тут же оживает голос Айзена. — Если бы не я, тебя бы не существовало. Часть тебя создана мной. Я наблюдал за тем, как ты развиваешься. Я знаю тебя. — Теперь в нем чудятся странные, жадные и гордые нотки. — Я управляю тобой изнутри. — Да заткнись уже, — сорванно шепчет Ичиго. Каждый вдох, который Айзен позволяет ему сделать, расцветает в голове дурманящей вязкой эйфорией. Он скребет пальцами по столешнице, шире разводит колени, стараясь одновременно удержаться, чтобы не свернуть себе шею и получить от движения все. Расслабься и получай удовольствие, гласит народная мудрость. Расслабься. Позволь своей галлюцинации отдрочить тебе так, чтобы до обморока, до цветных кругов перед глазами. Расслабься. Очнувшись, Ичиго понимает две вещи: во-первых, комната не была закрыта, во-вторых, сейчас он находится точно не в ней. Эти две вещи, возможно, взаимосвязаны, возможно, обе равно важны, и, возможно, это происходит вовсе не с Ичиго. Его тело обнимают черные узкие и длинные тела паразитов, бесконечно голодных, прокусывающих зарастающую мгновенно кожу вновь и вновь. Они не дают ему пошевелиться или произнести хотя бы слово. Они совершено бесполезны. — Пора, — произносит Ичиго и нетерпеливо улыбается в темноту подземного мешка камеры. А потом его проносит вверх, сквозь все восемь слоев, через обиталища людей, психов и монстров, через знакомые улицы Сейрейтея, через дангай, через Каракуру и с размаху вбивает в собственное тело. Которым он может пошевелить. Оболочка, тяжелая, жесткая и иссохшая, мешает ему двигаться. Под ней он мягкий, больше похож на кусок глины, чем на человека или шинигами. Пульс, застрявший в груди, нарастает, будто Ичиго — мультяшный кот Том, проглотивший динамитную шашку. Сейчас взрывом его расплещет на клочки. Вывернет ребра наружу. У него нет времени понимать, что происходит. Надо как-то выбраться и... Попить воды, чтобы затушить фитиль? А вдруг это граната. А вдруг... Детонирует. Разламывает надвое. Ичиго ощущает, как, начиная с макушки, одеревеневшая кожа расходится с оглушительным треском. Сжимается, становясь узкой, выпихивая его наружу. Ичиго в панике цепляется за края трещины, задерживая дыхание, пытается кончиками пальцев нащупать то, что открывается внутри разлома. Что-то скользкое. Что-то черное. Или красное. Видно только одним глазом. Или правым или левым. Мягкое. Теплое. Возможно, это была его печень. Ему не больно, но страшно. Ичиго немного не уверен, кто он на самом деле, и не понимает, что происходит. Оболочка отслаивается с мокрым хлюпаньем. Кто-то глухо кричит и светит Ичиго фонариком в глаза. *** Однажды Ичиго приснилось, что он бабочка. Долго недоумевал Ичиго, отчего ему снится такая хренота, но догадаться о том, что и бабочке снится, что она Ичиго, он не смог. Никогда не недооценивай иллюзии, силу и хитрость врага. Глядя на собственное тело, лежащее на больничной койке, Ичиго пытается вспомнить, где реальность стала похожа на вымысел и наоборот. — Это что-то вроде сейва, — объясняет Акон, удивляя Ичиго, по идее, чуждой ему терминологией. — Сохраненная копия личности с очень мощной двусторонней связью. Он мог просто управлять тобой или полностью переместиться в новое тело. То, что осталось от него прежнего, пересекает точный вертикальный разлом, расходящийся на два в плечах и паху. Внутри видны усохшие мышцы и вмятины, оставшиеся от позвоночника и ребер. Ичиго кривится. До этого Акон объясняет: «Ты пролежал неподвижно, без сознания около восьми дней». Говорит: «Внутри твое духовное тело медленно распадалось, чтобы принять новую форму». «Отличные каникулы», — невесело думает Ичиго. — А что пошло не так? В коридоре, постепенно переходя на ультразвук и теряя остатки светской вежливости, Урахара и Маюри спорят, кому забирать оболочку на анализ. Маюри давит на условия Исследовательского Института, которым «замшелый клоповник» Урахары очевидно уступает, Урахара аргументирует «полной неспособностью мыслить вне рамок», присущей капитану Куроцучи и его отряду. Акон пожимает плечами, попутно что-то записывая на планшетке. Та пялится на Ичиго черными бусинами глаз и умилительно взмахивает густыми ресницами, моргая. — Скорее всего, твой Пустой, — отвечает он, помолчав. Хмурится, на мгновение прислушиваясь к перепалке между бывшим и нынешним начальством. — Нечто постепенно поглотило подсадную личность на стадии физического формирования. Что ты видел, когда был в коме? — Айзена, — пожимает Ичиго плечами и задергивает шторку так, чтобы хотя бы не видеть коридора. — Много-много Айзена. — А потом, вспомнив единственный визит во внутренний мир, добавляет: — И Пустого, точно. — Ему и говори спасибо, — достав из ящика на полу очередной прибор и поманив к себе, Акон добавляет: — Если бы процесс завершился, как предполагал Айзен, тебя пришлось бы ликвидировать, как угрозу. То, как буднично и спокойно он это произносит, режет Ичиго слух. Он никогда не поймет, что движет подобными ему, Маюри или Урахарой. Или Айзеном. Как только Ичиго приходит в сознание и перестает скрести вокруг себя руками в попытке собрать распавшееся на клочки обратно, Акон, приставленный к нему гибридом сиделки и ходячей лаборатории, объясняет: «Он поместил Сферу Удержания внутрь во время битвы над Каракурой, скорее всего». Объясняет: «Всплески стали заметны сразу после активации, но мы боялись раскрыть свою осведомленность. До стадии кокона он мог наблюдать за происходящим вовне». Ичиго не в обиде, действительно. У всех есть право на секреты. Тем более, он привык, что доктора приходят к нему сами. Ичиго рассеянно кивает, подставляя послушно руку, к которой тянется Акон. Помимо оболочки, на память Ичиго остается тот самый «сейв», бесформенная черная капля, плавающая в стакане с раствором". Ичиго чудится на ней отпечаток зубов. Однажды Куросаки Ичиго приснилось, что он становится Айзеном Соуске, а Айзену Соуске в это время снилось, что он становится самим собой. Одному Пустому было плевать, на обоих. Он Айзена съел и странно, что за Ичиго не принялся. Но это уже совсем другая история.