Все в свое время

— Не стоит ли нам перейти к работе? Так Загадочник говорил с ним; через года часть Эдварда Нигмы, отвечающая за холодный расчет, жестокость и постановку театральных декораций призывала Освальда не отвлекаться. Сфокусироваться на деле. Чувства их идеальный союз разрушают быстрее, чем ржавеет сталь в готэмской воде. — Завтра, друг мой, - Освальд разворачивается к огню, - сегодня мы заслужили отпраздновать как минимум второе рождение после этого кошмара. Загадочник тысячу раз прав о том, что чувства Освальда с ним делают, и в тысячу первый раз Освальд бы его не послушал. — На самом деле, да. Завтра, - и из голоса Эда пропадает это животное рычание, - Нужно сменить тебе повязку. Как минимум. Он проводит по следу липкой крови на щеке Освальда пальцем в перчатке, а потом смотрит на красный след на своей руке, будто бы кровь на его руках в первый раз. Он покидает холодный зал быстрым шагом, а Освальд устало возвращается в кресло, Это утомительно. Эдвард и Загадочник и сколько там еще тараканов в его голове кружат вокруг него, как акулы, все эти месяцы, ни один из них не решается сделать первый шаг, ни один из них не ведет себя, как ведут сотоварищи по побегу из проклятого города - а Освальд больше сам в эту петлю не полезет. Хотя ему очень хочется. Плечо, которое сжал Эдвард, когда они стояли, как палочные человечки на рисунке Мартина, с ножами в руках, почти что горит. Высохшая кровь на щеке жжется. Ли заботливо накачала его обезболивающим так, что он не чувствует пальцев ног, но эти прикосновения остаются, как ожоги до кости. Это все в его голове, Эдвард будет медленно убивать его изнутри, будь он жив или мертв, плечом к плечу с ним, или по ту сторону баррикад - Освальд с этим смирился. Но эти невнятные жесты внимания, которые Освальд до этого опрометчиво воспринимал за знаки взаимности, одновременно раздражают и заставляют хотеть еще. Чтобы он просто провел пальцами по его щеке. Не боялся крови и зияющей раны. Осознав, что сейчас ему придется выдержать пытку сменой повязки, Освальд ругается сквозь зубы и идет искать какой-нибудь алкоголь в этом зале. В конце концов, они же празднуют? Когда он, наконец, находит за пыльными книгами грязный хрустальный графин с то ли виски, то ли бренди, Эдвард откуда-то приносит аптечку. — Ли сунула в дорогу, - он поправляет очки свободной рукой, - Садись. Освальд салютует ему находкой и ковыляет до кресла. — Сначала положено обезболивание, - и прикладывается прямо к горлышку. Он не любит крепкий алкоголь, ему отвратительно. Он протягивает графин Эдварду. Пробка откатывается куда-то под кресло. Эдвард смотрит на него молча, что-то решая для себя, и так же молча пьет. Освальд закрывает глаза и надеется, что от кровопотери и голода опьянение быстро закроет его от лишних ощущений и вымоет ненужные мысли из головы, оставив звенящую ленивую пустоту; Эдвард чем-то звенит, срезает узлы, и осторожно, медленно разматывает бинты с его головы и отклеивает грязные пластыри. Когда холодный воздух обжигает рану, Освальд от неожиданности открывает глаза. Эдвард стоит перед ним на коленях, совсем близко, уперевшись руками в подлокотники; ему неудобно делать это стоя. На нем нет очков, отчего-то. Он смотрит на Освальда в упор, нет, он смотрит куда-то ниже, и густая бурая кровь из пустой глазницы медленно стекает вниз, капает Освальду на одежду. Тот, у кого сейчас перехватило дыхание от этого вида, кто с осторожным восхищением очищает рану и позволяет вцепиться себе в руку, чтобы было легче перетерпеть эту боль - не Загадочник, кто-то другой. Эдвард стирает кровь у уголка рта Освальда, и его пальцы совсем не должны задевать губы, но дело в том, что Эдварду явно хочется прикасаться еще больше. И для того, чтоб наложить повязку на глаз, стоять на коленях совершенно необязательно. Даже неудобно. Но Эдвард не сдвигается с места. Он завязывает узел Освальду на затылке. Пока он это делает, они соприкасаются лбами. Руки Эдварда остаются на его волосах. Все застывает, в янтаре, в золотистом виски и в языках пламени камина - они оба попались в свою же паутину, оказались в ловушке, и не пытаясь друг друга подставить. Обходя этот капкан, как только можно. — Мы договорились, - Эдвард даже не смотрит ему в глаза, - брать все, что хочется. — С кем именно я договорился? - от горячего шепота совсем на губах Эдвард весь подбирается. — О нет, Освальд, - он скалится, - я не прячусь за Загадочником больше. Я и есть он, целостный, благодаря тебе, и как ни назови... — Розу? - Освальд давит в себе желание укусить, сделать хоть что-то, - Мой дорогой, ты пахнешь кровью, под любым именем. Та ярость и злость, что их обуревала всего каких-то полчаса назад, не растворилась, только переплавилась в с трудом сдерживаемую страсть: это и ловушка, и засада, и в какой-то момент пружина лопнет, и тишина, сковавшая их, разобьется. Но Освальд не собирается делать первый шаг с обрыва. — Я хочу тебя поцеловать. - не просьба, не призыв к действию. Сухой факт. — Ты думаешь, ты этого заслуживаешь? Освальд не думает, что говорит, это просто слетает с его губ, но он осознает, что точно попал. Эдвард широко улыбается во все тридцать два. — Нет. Это два шага назад, но для разбега. — Что мне нужно сделать, чтобы заслужить? — Догадайся. У тебя будет три попытки. Эдвард его не отпускает, а Освальд и не пытается отстраниться. Чувства могут ослаблять их партнерство, когда они хотят разного. Но сейчас они хотят друг друга и положить Готэм к своим ногам, где ему и место, и пусть Эдвард совмещает приятное с полезным. — Ты знаешь меня, Освальд, - Эдвард снова произносит его имя так, глубоко, как говорит, когда находится в ярости, - и ты знаешь, что я все равно поцелую тебя сейчас. — Попробуй. Освальд подхватывает бутылку с пола и отстраняется со смехом, откидываясь на спинку кресла, когда Эдвард пытается сократить то расстояние вдоха, что между ними осталось. Видят боги, видят все живые и мертвые Готэма, он старается держаться. У Эдварда такое лицо, что Освальд мгновенно капитулирует. Он делает еще глоток, чтобы заткнуть все сомнения, и целует его сам. Это не то, чего ему хочется, что он стыдливо представлял, мучаясь своей безответной любовью - легкое касание, теплое и нежное, он даже не успевает понять, каков Эдвард на вкус, на языке остается только алкоголь. — Это аванс, - он обещает, поглаживая Эдварда по скуле большим пальцем, - ты знаешь, что делать. То, как Эдвард смотрит на него, все так же на коленях, отпивая самый отвратительный виски в жизни, только чтоб выпить, стоило долгих месяцев в гниющем Готэме. — Но разумеется, завтра.