Ты мое исцеление

      Цепляться за него, как за единственный лучик солнца — бред. Бесполезно настолько, насколько пытаться искать выход в этом лабиринте кошмарных мыслей и желаний. Чтобы ты не делал, стена между вами не ломается. Ты так и останешься суицидальным придурком, а он коротышкой в шляпе.       Сигаретный дым, выходящий из собственных губ, такой непривычный, расплывается перед глазами. Как и всегда, лезвие само попадается под руку, скользит по коже и старые шрамы принимают очередную порцию боли. Тело настолько привыкло к постоянным травмам, что не замечает слишком глубокий порез, оно отказывает исцеляться.       Можно подумать, расскажи он правду и эти страдания бы прекратились. Не было бы так больно видеть его с другими людьми. С кем угодно, кроме себя. Но как же приятно ощущать это странное покалывание в сердце и тянущее чувство в животе при каждой с ним встрече. Оно заставляет чувствовать себя живым намного больше, чем все те улыбки, которые он получает от коллег, от дам.       Как долго он уже лежит в этом положении не шевелясь, не издавая ни звука? Черт знает. Но делать что-либо так не хочется. Нет для этого никакой мотивации. Даже стекающая по руке кровь, пачкающая собой пол и не прикрытые новые шрамы не могут заставить его встать и убрать все.       От душераздирающей боли хочется кричать и звать на помощь, словно маленький ребенок, который заблудился в магазине и ищет маму. Да только это бесполезное занятие. «Никто не придет. Никогда не приходил». Остается ждать, когда это отвратительное состояние отпустит и можно снова выдавливать из себя такую правдивую улыбку, которая всем нравится. Никто не любит хмурых людей. Да он всем актерам актер.       В дверь стучат и Дазай нехотя поворачивает голову в ее сторону. Никаких криков, значит не Ацуши и не Куникида. А стук все громче.       «Кто же там такой настойчивый?» — задается он вопросом, поднимая свое тело с футона насильно, закидывая на плечи одеяло.       Осаму спотыкается на полпути к выходу и падает на колени с громким грохотом, чем выдает свое присутствие в квартире пришедшему. Тихо ругается и все же приоткрывает дверь.             — Рампо-сан? — вырывается от неожиданности, когда он застывает в проеме.       Владелец имени поднял растерянное лицо на Дазая и немного замялся, что было ему совсем не свойственно.             — Тебя не было в агентстве и многие стали волноваться. Хотя это обычное дело для тебя, — сказал он, переводя взгляд на запястье парня. — Я хотел попросить Ацуши пойти за тобой, но тот куда-то убежал.       «К Акутагаве, наверное», — предположил Осаму, но решил не говорить этого вслух.       Быть затолканным в собственную квартиру - сомнительное удовольствие. Это Дазай понял, когда невысокий детектив толкал его в глубь комнат куда-то на кухню. Рампо молча обрабатывает порезы, забинтовывает руки. От него чувствуется некая.. забота.       Дазаю кажется, что это ненормально. Детектив никогда бы по собственной воли не пришел и не стал бы его лечить. Он Эдогаве даже не симпатичен в роли друга, хоть он и пытается это скрыть. То, что он видит, реальность или иллюзия? Обычная игра разума?       Но Рампо такой теплый, живой, настоящий. Его руки мягкие и горячие, а сам пахнет очередными сладостями.       Осаму думает, а стоит ли бежать за лучом солнца, что способен тебя испепелить? Может пора выбрать прохладный ветер, который ненавязчиво будет напоминать о своем присутствии в его жизни?             — Дазай? — удивленно спрашивает Рампо, когда чувствует, как чужие руки обвивают его торс, а на плечо ложится голова.             — Мы можем постоять так какое-то время?       Осаму не просит, он умоляет Эдогаву не отталкивать его хотя бы сейчас, когда ему так нужно обычное человеческое тепло, чтобы не загнуться от собственных мыслей. И Рампо ничего не говорит, запускает свою ладонь в волосы Дазая, пальцами прочесывая их, продолжая складывать бинты и перекись обратно в коробку к лекарствам.             — Как жаль, — тихо выдыхает детектив, почесывая голову засыпающего парня, — у тебя даже сахара нет.