Абсолютно Пьяный Цыганский Блюз

За городом жгут костры. Ночь — тёмная, конец августа, уже холодно. И эти костры, рыжими пятнами на чёрном полотне поля — как что-то инородное, чужое — ему не нравится. Ему не понятно, он не любит, когда так. Он тормозит у обочины, выходит из машины, и ёжится на холодном ветру. Километров десять от города, может чуть больше. По правую сторону от трассы — небольшое поле, не шире километра, и длинное — до самого горизонта. Он стоит, убрав руки в карманы, и долго смотрит на два пятна горячего света вдалеке. Холод треплет его короткие волосы, и он понимает, что не может, не может больше вот так просто стоять и смотреть. Ему хочется подойти. Узнать. Понять. Перед кострами — небольшое возвышение, что-то вроде насыпи, длинной в пару десятков метров. С высоты автострады он не был так заметен. Он медленно проходит вдоль этого холма и останавливается. Буквально в двадцати метрах, за поворотом, он слышит гитару, многие голоса, смех, разговоры. Воздух, слишком холодный для этого времени года, пронизан запахами жареной рыбы, огня, алкоголя и чего-то, совсем ему не понятного. Песня, звучащая от костров, совсем ему не знакома, он никогда не слышал таких прежде. И таких голосов. Особенно того, который выделяется больше всех, словно лидирует: высокий, почти детский, почти мультяшный. Гибкий, мягкий голос. Голос поёт о какой-то невысказанной тоске, о свободе, о том, что ничего постоянного в мире нет — какой-то романтический бред. Он не выдерживает груза собственного любопытства и делает ещё пару шагов. Костров — два, но тот, что дальше — совсем крохотный и над ним кипит чайник. Интересен тот, что ближе. Вокруг костра сидят человек пять. Один из них играет на потрёпанной гитаре, другой — на губной гармошке. Ещё двое сидят к нему спиной. И он почти задыхается, когда видит того, который поёт. Тощий, гибкий, как и его голос. Он кружит вокруг костра, в распахнутом пиджаке и узких брюках, у него в руке бутылка вина, из которой он постоянно пьёт, обрывая строчки на середине. Танцующий пьян, весел и что-то в нём есть такое, что ему, смотрящему, становится неприятно дышать. Парнишке, на вид, лет восемнадцать, он чертовски пьян. И он красив в этом пьянстве, в этом живом свете, в этом контрасте с чёрной, промозглой ночью. Сынхён смотрит на него, невольно делая ещё пару шагов. Он остаётся незамеченным, вором, невольным участником этого карнавала свободы. Да. Вот оно. Именно свобода плещется в каждом движении этого мальчишки. Такая свобода, о которой он сам никогда и не думал. Настоящая. Парень вьётся, как ленточка, его движения не имеют ни ритмичности, ни логики. Такое ощущение, что он танцует не для красоты, а для того, чтобы рассказать. Вынуть из себя тоску, какую-то особенную, вечную тоску Свободного Человека. — У нас гости? Сынхён вздрагивает, танец обрывается на полувздохе. На него смотрит парень, сидящий ближе всего к нему: коренастый, коротко стриженный, не очень приятный на вид. Танцующий замирает на секунду, лизнув его коротким взглядом, спотыкается, заливается звонким смехом. Прикладывается к своей бутылке и, пошатываясь, идёт к Сынхёну. Музыка не прекращается, наоборот — становится громче и веселее, в неё вплетается уже другой голос. Парнишка подходит вплотную, от него пахнет дешёвым красным вином. — Привет? — Извините... Я просто... — Не «просто». Просто так ничего не бывает. Парень, вблизи стало заметно — платиновый блондин — указывает на Сынхёна бутылкой, делает пару глотков, не прижимая горлышко к губам, вытирает их рукавом. И вдруг, выбросив бутылку, хватает Сынхёна за грудки, не переставая широко улыбаться. — Как зовут? — Сынхён. Он не понимает, почему отвечает. Почему не отдёргивает от себя чужие руки. Почему стоит. — А я — Джиён. Пошли. — Куда? Джиён пошатывается, падает Сынхёну на грудь, смеётся. Хватает его за руку и тащит от сидящих у костра. Сынхён видит спокойный, понимающий взгляд того, коротко стриженного. И идёт за Джиёном. — Принеси сигарет. И вина, а то всё выпил. — Принесу-принесу! Джиён спотыкается на каждом шаге, мурлычет какую-то мелодию. — Куда ты меня тащишь? — А, не бойся, красивый! Не дорого и очень-очень хорошо! Тебе понравится, красивый. Сынхён останавливается, как вкопанный и смотрит на Джиёна во все глаза. Джиён не удерживается, падает в холодную траву, и начинает смеяться. — Нервный какой, а? Или денег у тебя нет? Джиён поднимается, отряхивает штаны и запахивает полы пиджака. И даже в темноте Сынхён прекрасно видит, как карие глаза весело блестят. Джиён подходит к Сынхёну и мягко берёт за запястие. Сынхёну кажется, что он слышит, как клацают наручники. Приковал. Привязал. Чёрт пьяный. — Есть у тебя деньги, я вижу... — Зачем? — глупо спрашивает Сынхён. Запястие неприятно покалывает под чужими цепкими пальцами. Джиён дует губы и вздыхает. Поднимается на носочки и почти целует. Почти. Сынхён не понимает, что его злит больше: что «целует», или что «почти». Джиён выдыхает запах вина и облизывает губы. — Зачем? Купить презервативы.. Я-то не брезгливый, а тебе вот вряд ли понравится... Ну и мне... на сигареты оставить... — Ты совсем больной?! Сынхён сердится, удивляется, не понимает. Он всё ещё сердится, когда захлопывает дверцу своей машины и резко нажимает на педаль газа. Он просто не в состоянии понять, как так вообще можно. — Красивая машинка... Джиён уютно устраивается на пассажирском сиденье и проводит пальцами по крышке бардачка. Сынхён только хмыкает. Джиён забирается на сиденье с ногами и поворачивается к Сынхёну. — Эй, красивый, чего так брови хмуришь? — Где ты живёшь? Я тебя домой отвезу. — Я? — Джиён смеётся, — ты меня только что от туда увёз. Сынхён успевает себя одёрнуть и продолжает смотреть на дорогу, а не на своего попутчика. — В смысле? — В прямом. — Джиён легко пожимает плечами. — Живём, где понравится. Где поставим фургончик свой. — У тебя нет дома? — Да весь мир — мой дом. — Я не понимаю. Джиён снова разворачивается, откидывается на подголовник и начинает петь. Красиво, заливисто, хоть и тихо. — Свобода — это когда ты ничей, ни в чём, нигде, ни зачем, никуда, ни во что, никогда... Сынхён молчит. Сразу как-то становится абсолютно понятно всё об этом парне: и что живёт правда везде, и что ничерта у него нет, и что счастлив он этим так, что иногда, по вечерам, от этого чувства голова кружится. Потому что у него есть всё. Абсолютно всё, что нужно: дороги, всегда готовые к колёсам их фургончика, есть небо над головой, смелость, азарт, ловкие руки вора, соблазнительные губы и томный взгляд — без сигарет, вина и еды не останется. — И давно ты так живёшь? — ближе к городу начинаются извечные пробки и Сынхёну внезапно хочется сигару или кальян. Джиён бросает на него короткий заинтересованный взгляд. Словно думает — нужно ли всё это красивому, явно не бедному, явно осуждающему всё, что ему, Джиёну, дорого. Себя он никогда не стыдился, историю не перевирал. Но открываться перед равнодушным — никогда. Он не трепло. Сынхён виден в профиль, сосредоточенный и немного напуганный — как в ожидании Чуда. Джиёну такие нравятся: не знаешь, чего от них ждать, но знаешь — плохого вряд ли дождёшься. — Мы с Теяном с самого детства вместе. Все нормальные мальчишки в футбол гоняют, да дерутся. А мы с ним вечно пытались куда-то сбежать, залезть.. То вход в Неверленд найти, то просто свалить куда глаза глядят. — Джиён тепло улыбается, — стать разбойниками, пиратами или рыцарями. А потом началась школа. Это был ад, правда ад. — Джиён, всё же, поворачивается и глаза у него такие хитрые и глубокие, что Сынхён ёжится. — Ну, все эти уроки, режим, обязанности, ты в курсе. Так что нас хватило только на четыре года. — В смысле? — Сынхён понимает, что задаёт только бестолковые уточняющие вопросы. — В смысле, что в одиннадцать лет, — Джиён заливисто смеётся, его улыбка сияет, — я спёр у папаши всю наличку, мамины брюлики, и был таков. Теян сделал то же самое. И мы просто пошли. По началу было тяжело, копы и всё такое... Так что умотали далеко от родного города. Ночевали где придётся, прибивались то к одной компании, то к другой.. Я бы в первую неделю все деньги спустил, хорошо, что у Теяна в этом смысле голова хорошая. Так вот и прокантовались пять лет. А потом познакомились вот с этими ребятами, которых ты видел на ночёвке. Одному из них тогда уже было двадцать один, мы купили раздолбанный фургон за копейки и жизнь наладилась. Теперь вот впятером колесим по стране. Я ворую.. да все мы воруем, как без этого? — М. Сынхёну хочется спросить, как часто Джиён вот так продаётся первому встречному. Не болеет ли он. Не противно ли ему. Джиён словно читает его мысли. — Ай, красивый, что нахмурился? — он достаёт помятую пачку сигарет из кармана пиджака и прикуривает. Табак дешёвый, пахнет противно. Но Сынхён, почему-то, молчит, не запрещает. Джиён опускает стекло рядом с собой и выдыхает дым в холодную улицу. — Не бойся, я у тебя лишнего не возьму. Ты мне понравился, я себя кому попало не продам.