Половой признак

      Их семеро – и это вообще-то очень весело, а по статистике на каждые семь человек в среднем приходится две омеги, два альфы и три беты, и они были бы не Бантанами, если бы не сумели доказать обратное.       Их семеро – и среди них три омеги, два альфы, одна бета и Юнги, который пьет слишком много подавителей и не вылезает из своей студии, чтобы считать его омега статус значительным.       По большей части пол, конечно, не занимает важных мест в их жизнях. Чонгук – альфа, все еще не вышедший из периода полового созревания, но это не мешает ему дурачиться с Тэхёном и надоедать Чимину или Джин-хёну. Однако раз в месяц каждый из этих троих запирается в своей комнате, и все остальные прекрасно знают зачем. Они знакомы достаточно долго, чтобы это перестало быть чем-то неловким, но и по сей день чувствуется некое напряжение. Не в них самих – в их альфах, и Хосок может лишь по очереди поддерживать каждого из них, будучи бетой и совершенно не реагируя на такие проблематичные вещи, как течки.       Что еще возможно сделать, если они являются теми, кем родились?       Чонгук не жалуется, он все переживет, потихонечку так, но в нестабильный переходный возраст каждый день находиться рядом с мягкими и приятно пахнущими омегами… тяжело. Тяжело раз из раза напоминать себе, что нужно оставаться спокойными, когда у кого-то из его хёнов на носу течка, а он – читай "Чимин" – продолжает упорно тренироваться под носом до позднего вечера, пока пот не зальет глаза. Тяжело незаметно сжимать кулаки, запрещая себе коснуться идеальной кожи, ярких волос, тонкой шеи Ви-хёна. Тяжело снова отворачиваться от Джина, – что наверняка тот замечает и в глубине обижается, – чтобы не поддаться желанию, не наклониться все ближе и ближе и не уткнуться носом в изгиб шеи, жадно вдыхая карамельный запах.       Черт, слишком тяжело.       К Намджуну идти не хочется – тот, так же как и он, страдает от постоянной близости с омегами, и с ним можно только пострадать вместе. Спасением становится Джей-Хоуп, который всегда развеселит и поддержит своим спокойствием, напоминая, что в мире еще осталось место рациональности в плане межполовых отношений. Но который тоже временами устает нянчиться с этими альфа-омежьими заморочками. Потому Чонгук все чаще сбегает к Юнги. Немного медлительному, здравомыслящему и терпеливому Юнги-хёну.       Несмотря на ворчание, он всегда пускает его посидеть в студии, отдышаться, когда от омежьих запахов идет кругом голова. Юнги совсем не похож на омегу, и если бы тот сам не сказал об этом, Чонгук бы ни за что не догадался. В его студии всегда тепло, потому что хён легко замерзает, пахнет кофе, аппаратурой и освежителем для белья, который Чонгук сам добавляет при стирке. Там нет ни малейшего намека на настоящий запах Шуги, и Чонгук знает, это от того, что старший глотает таблетки чаще положенного периода каждый месяц, и это ни капельки не полезно. Скорее всего, его биологические часы давным-давно сбились или вообще перестали ходить. Чонгук заходит к Юнги едва ли не каждую неделю и честно не знает, есть ли у того вообще течки и все ли будет в порядке с ним через пять лет, учитывая количество поглощаемых им таблеток. Аптеки зарабатывают на нем целое состояние.       – Серьезно, хён, это не хорошо для твоего организма. Все волнуются за тебя.       Он снова сидит в «Genius Lab» на узком кожаном диване и, откинувшись спиной назад, из-под опущенных век наблюдает за полностью ушедшим в работу Юнги. Его тонкие длинные пальцы порхают над клавишами, творя настоящее волшебство. Так и не получив ответа, Чонгуку приходится оторвать взгляд от рук хёна и проверить, не надел ли тот наушники, но те преспокойно висят на шее, а значит, Юнги просто не хочет ему отвечать или снова настолько сосредоточен над музыкой, что забыл о существовании мира вокруг.       – Давай поговорим, хён, мы совсем не говорим об этом, но это очень важно.       Может, из-за жалобного голоса, а, может, просто уже не в силах игнорировать младшего, Юнги медленно разворачивается и кидает на него ленивый туманный взгляд, разумом оставаясь полностью в своем компьютере.       – Я взрослый человек. Чонгук-и, не думай слишком много, – и отворачивается.       Он звучит устало и будто бы совсем не заинтересован в разговоре, но он и так все время занят своими песнями, и никто до сих пор не дал весомой причины, по которой его нельзя отвлекать, когда это вообще-то нужно.       Чонгук наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. Ему скучно, до ужина еще далеко, а дневная норма тренировок давно выполнена, к тому же в зале сейчас кроме Хосока Чимин, опять, на краю течки, и у младшего нет совершенно никаких сил вновь спорить со своим альфой. Студия Юнги – единственное место, где можно найти покой, пока везде творится бесовщина. А у Чонгука есть привычка портить настроение другим, когда он сам устал и пребывает в не лучшем духе.       – Послушай, хён…       – Помолчи, мне нужно записать партию.       Что ж, Чонгук замолкает.       Эти слова действуют на него лучше всякого успокоительного, и вот он уже превращается в само внимание.       У Юнги даже голос не как у омеги – глубокий, чуть с хрипотцой, такой хотел бы иметь каждый альфа. Чонгук слушает, как он читает строчку за строчкой, рычит в микрофон, и по рукам бегут стада мурашек от контраста того хёна, которого он видит перед собой, и того, каким он должен был быть. Должен был быть мягким и добрым омегой, а не нелюдимым, резким парнем, старающимся быть полной противоположностью того, чего от него ожидают окружающие, и того, кем он должен был быть по холоднокаменным стереотипам. Чонгук солжет, если скажет, что не восхищается этим: его силой и упрямством.       Юнги сложно не восхищаться, особенно если вы хорошо с ним знакомы. Чонгук уважает его и начинает восхищаться еще больше, когда смотрит на него, как сейчас, просто так, такого странного и молчаливого, но становящегося страстным и отчаянным в своих текстах; выглядящего, как совершенно обычный человек, пока он внутри хранит яркую искру и творит историю. В голову снова лезут странные мысли, например, что Юнги совсем не похож на омегу, а Чонгук много думает об этом, иногда слишком много.       Зато на фотографиях, особенно с их последних фотосессий, он буквально расцветает.       Поначалу Юнги сопротивлялся как мог, не позволяя стилистам делать его нежнее, мягче положенного, но Чонгук помнит, как несколько лет назад увидел его в легком макияже, с незамысловатой, но идеальной прической, в светлом костюме – увидел совершенно другого Юнги. Тот Юнги был похож на только что распустившийся цветок яблони, он казался теплым и нежным, уютным, и его розовые губы выглядели мягкими и сладкими. И он был похож на омегу.       Оглядываясь назад, Чонгук думает, что все его фотографии до этого тоже были пропитаны непонятной хрупкостью, что пробивалась через старательно выстроенный образ самодостаточного парня. Тогда Чонгук был слишком юн, чтобы заметить это, но и тогда, и сейчас у него под легкими появлялся взволнованный звон, стоило взглянуть на этого хёна. Возможно, потому что он, как и остальные, не привык видеть Юнги ранимым и хрупким.       Он говорит об этом тут же, немного отвлеченно и как-то вскользь, но остальные мемберы громко поддакивают, и Юнги уже не может сделать вид, что ничего не слышал.       Старший смотрит на него снизу вверх, потому что Чонгук неожиданно вымахал в росте. Он все еще в макияже, симпатичный до странности, невинный и так непохож на себя, и, медленно выдохнув, он говорит тихо, со своей привычной уставше-раздраженной интонацией:       – Я все еще омега, почему ты так удивляешься?       Это, возможно, первый раз, когда он называет себя так.       – Хён, не обижайся, но ты не очень похож на омегу.       Юнги только пожимает плечами и уходит, как бы говоря: не колышит. А Чонгук смотрит на его худую удаляющуюся спину и вдруг хочет повернуть время вспять. С этим взглядом из-под ресниц, с легким румянцем на щеках, тонкими чертами лица и острыми плечами в нежной рубашке, хоть и совсем не стараясь, он был похож на того, кого при других обстоятельствах могли бы называть желанным омегой.       Когда-нибудь так и будет, думает Чонгук. Даже Юнги не сможет вечно быть один. Рано или поздно появится кто-нибудь, кто будет называть его своим, потому что Шуга все_еще_омега и омеги всегда становятся «чьими-то».       Было бы интересно посмотреть на того, кто сможет укротить хёна. (Во рту внезапно появляется непонятный горький привкус). Юнги почти никого к себе не подпускает, его настоящего никто и не знает – кроме их шестерых и его семьи, но в последнем Чонгук немного сомневается, зная историю его отношений с родителями.       Юнги – черный ящик, запертый на десятки замков, существующий сам по себе и без остальных, и даже если вы прошли с ним огонь, воду и толстые черные стрелки на глазах, нельзя точно знать, какие секреты скрываются в его темных углах.       Впрочем, так с каждым человеком, но с этим хёном все как будто еще хуже.       В один день он агрессивно меряет шагами сцену под Тони Монтану, в другой сдерживает слезы во время «First love», а на третий довольно мурлыкает «Seesaw», словно кот, объевшийся сметаны, и понять, какое настроение у него в данный момент на самом деле – легче всю оставшуюся жизнь не говорить на корейском.       В реальной жизни Юнги другой – все еще Юнги, но все же. На сцене под очередной бит эмоции как будто выплескиваются из него, растекаются со звучанием музыки во все уголки планеты, не оставляя и кусочка свободного места кому-то другому. Но стоит мелодии закончиться – и эта река энергии и света затекает обратно и прячется в нем до следующей песни. Запирает сама себя, оставляя лишь воспоминания и, немного, ошеломляя.       На самом деле у Чонгука не так уж и много времени, чтобы размышлять над этим. Последние дни у них довольно забитый график, много новых проектов, в оставшееся свободное время он тренируется – вокал и хореография, и есть еще много вещей, которые он должен/хочет сделать, ведь мир огромен и всегда останется что-нибудь, что он не пробовал, а испробовать хочется все. Кто как не они поняли, насколько большие амбиции могут быть у человека?       Вот так Чонгук в один из свободных дней сидит на кухне, в его телефоне открыта страница: Как выжить, если вы потерялись в Антарктиде в снежную бурю, и хрен знает, зачем ему вообще это нужно, но интересно. В общежитии никого: Чимин и Тэхён уползли в бассейн этажом ниже, Джин отвозит своих питомцев в ветеринарку, а остальные просто, должно быть, бродят по улицам. И если в общежитии никого – это значит, что там действительно н_и_к_о_г_о кроме Чонгука нет. Даже Юнги, который ушел куда-то по работе еще прошлой ночью и до сих пор где-то ошивается. Чонгук понятия не имеет, что тот вообще может делать на улице.       Ясное голубое небо заглядывает в окна, стрелки на больших круглых темно-серых часах, висящих над дверным проемом, показывают двенадцать дня. Чонгук потягивается, не отрываясь от телефона, поправляет стул, на котором сидит, и мимоходом думает, не пойти ли ему опять в спортзал. Все равно делать нечего. И что-то совершенно ничего не хочется.       Такое бывает: на него время от времени накатывает вселенская усталость, когда нет ничего, что ему нужно делать. Отдыхать – это хорошо, но и от этого можно устать.       Дочитав статью, Чонгук встает из-за стола, чтобы достать из холодильника коробку бананового молока, и вновь усаживается на свое прежнее место. На очереди увлекательные десять страниц мудреных психологических объяснений, почему человек иногда хочет пережить какую-либо катастрофу, и это не самая плохая тема, потому что Десять Способов Применения Слезшей Змеиной Кожи явно хуже.       Фу, лучше бы не вспоминал об этом. Чонгук морщится и с тяжелым вздохом откладывает молоко в сторону, аппетита как не бывало.       Примерно к концу статьи в замке поворачивается ключ, и дверь открывается.       – С возвращением, хён! – кричит Чонгук через всю квартиру, не зная, кто именно пришел, хотя в его случае разницы особо нет - но его голос тут же прерывается, потому что затем происходит несколько вещей.       Первое: в коридоре раздается жуткий грохот, от которого все тело передергивает, и дверь захлопывается так, что едва не вылетают стекла.       Второе: пришедший торопливо убегает в другой конец квартиры, в длинный коридор, который ведет к личным музыкальным студиям мемберов, и шаги звучат неуверенно и слишком беспорядочно.       И третье: Чонгук не успевает понять, что происходит, но его тело действует быстрее. Как только носа достигает сильный запах сладкой мяты, мешающий все мысли в огромную кучу, дыхание перехватывает, и Чонгук резко поворачивает голову в сторону, откуда он исходит – его зрачки сначала сужаются до размеров игольного ушка, а после стремительно расширяются, заполняя едва ли не всю радужку. Запах сбивает с ног, и, когда Чонгук встает со стула, отбросив телефон в сторону, у него дрожат руки.       Он никогда еще не чувствовал запах течного омеги, но его альфа безошибочно узнает его. И он не принадлежит ни Чимину, ни Тэхёну или Джину, потому что он прекрасно знает их запахи, и ни один из них не похож на этот. На периферии сознания крутится какая-то навязчивая мысль, что-то отдаленно знакомое, но Чонгук не может сказать, кто же пришел к ним в дом, хоть и слышит тихий неразборчивый шепот у себя в голове.       Тем не менее, его ноги не дрожат. Чонгук срывается с места, громко отодвинув стул, весь он – натянутая струна, тело колит от нетерпения, как будто оно, в отличие от своего хозяина, уже знает, что случилось. Густой мятный запах растекается по квартире, и Чонгук идет туда, где он ярче всего. Он не замечает, как напрягаются его плечи и срывается дыхание.       Поворот, поворот – господи, сколько их – тапки шуршат по полу, своих шагов почти не слышно, но возня и хлопанье шкафчиков в одной из студий раздается в голове так громко, что Чонгук может идти с закрытыми глазами. И с закрытыми глазами он может понять, в какой из студий находится его цель. Мятный запах забивается в легкие, оседая там плотным слоем, от него сердце начинает биться так быстро, что вполне может проломить ребра.       Где это? Черт.       Слова раздаются в его голове и в комнате одновременно, когда слышится звук очередного выдвигаемого ящика. Чонгук замирает в проходе, вцепившись рукой в дверной косяк, его глаза с точностью лазера находят то, что он искал. Запах становится еще сильнее.       – Хён? – его голос сиплый и низкий, он не узнает в нем свой.       Юнги, крупно вздрогнув, разворачивается, захлопывая спиной несколько открытых дверец. Он сидит на полу среди десяток пустых упаковок из-под таблеток и в луже собственной смазки, худой и бледный, на его лице проступает выражение одновременно дикого страха, злости и слабости вперемешку с необычайной уверенностью. Взгляд Чонгука впивается в его темные глаза, перебегает на сухие дрожащие губы, на судорожно сжатые кулаки и острые коленки в черных штанах, прижатые друг к другу.       – Уходи, Чонгук, прямо сейчас, - громко произносит Юнги, будто не он сейчас сидит на полу не в силах сдвинуться с места.       Чонгук тяжело сглатывает, в горле все равно остается горький комок, и чем дольше младший смотрит на хёна, тем больше он становится. Вся кровь в венах загорается и кипит, шипя и булькая носясь по венам – она бежит все ниже и ниже, обжигая изнутри, и вдруг вся разом падает в низ живота. Чонгук уже чувствует, как тесно ему становится в своих боксерах, и свободные спортивные штаны ни капельки не спасают.       Чонгук шагает вперед и еще чуть-чуть по инерции, пока в следующую секунду не осознает, что уже стоит на коленях и руки старшего больно упираются ему в грудь.       Юнги так же делает, когда не хочет обниматься, и как правило всегда выигрывает, но сейчас он намного слабее из-за течки, а Чонгук наоборот – чувствует себя сильнее.       – Хён, ты…       – Я сказал, Чонгук, блять, уходи. Твоя дурная башка совсем тебя не контролирует? Учуял омегу и сразу на неё лезть надо?!       Но остановиться теперь невозможно. Он чувствует запах Юнги впервые в жизни, и тот настолько прекрасен, что внутри все переворачивается. Тот факт, что он может прямо сейчас чувствовать Юнги, сводит с ума. У Шуги все-таки есть запах, и это мята, не слишком сладкая, и она идеально ему подходит.       Юнги упирается руками еще сильнее, альфа внутри Чонгука возмущенно рычит, и он одним рывком хватает хёна за запястья и прижимает их к полу, а сам подается вперед, чтобы между их лицами не осталось и сантиметра. Юнги остервенело вырывается, пытается ударить его головой, что-то крича. Чонгук уже сам рычит и придавливает хёна своим телом, вжимая того спиной в шкаф. Хён теплый и хрупкий, и он никак не может насытиться его запахом, прижавшись носом к его шее. Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, как все внутри закипает.       – Юнги-хён, ты так вкусно пахнешь, - тихо-тихо, почти скуля.       Шуга дергает плечами, шипя, когда его снова прибивают к дверце.       – Если ты сейчас же не уйдешь, я начну кусаться, - предупреждает он.       Словно говоря: «Ну попробуй», Чонгук поворачивает голову, ведет губами по его щеке и целует: тот изо всех сил сжимает зубы, напрягаясь всем телом, но Чонгук лишь напирает сильнее, и хён в конце концов проигрывает. Громко дышит от возмущения, но его губы оказываются действительно теплыми, чуть шершавыми, потому что у него есть привычка постоянно их облизывать, и Чонгуку так хорошо, что в какой-то момент он чувствует, что забывает о чем-то важном, пока губу не прожигает заряд боли. Резко отпрянув, он шипит и, смотря хёну в глаза, вытирает тыльной стороной ладони кровь – та оставляет тонкую красную полосу. Во рту разливается медный привкус, внутренний альфа рычит, скребя когтями, в полной готовности напасть на непослушного омегу, а в мутных глазах напротив пляшут демоны. Одни из них говорят, что ему лучше убираться отсюда, а другие вот-вот готовы сдаться и упасть перед ним на колени.       Юнги всегда остается сильным, думает Чонгук. Он никогда не ляжет под кого-то против своей воли, особенно под какого-то малолетнего альфу. Взгляд Юнги так и говорит: даже не думай, я никогда не отдамся тебе. Но мозг Чонгука улавливает только последнюю часть, и «отдамся» звучит эхом в голове. Этого оказывается достаточно, чтобы альфа в нем полностью перехватил контроль.       В глазах Чонгука мелькает какая-то опасная вспышка, и он вновь прижимает Юнги к шкафу, жестко целуя, так, что тот бьется затылком об дверцы. Хён пытается что-то сказать, но Чонгуку уже все равно. Этот запах полностью поглощает его – он не просто приятный, он сумасшедший. От него дрожат руки, замирает сердце и поднимается температура тела.       Юнги все еще не выглядит как омега, но Чонгук все равно хочет его.       Юнги мычит в поцелуй, а Чонгук хочет прижаться к нему еще ближе: телом к телу. Хочет его, вырывающегося или покорного, стонущего или тихо мычащего. Хочет так сильно, как никого и никогда, потому что прямо сейчас Юнги его желанный омега. Этот прекрасный человек принадлежит ему.       Ничего не говоря, Чонгук подхватывает Юнги на руки, и это проще, чем кажется. Он чувствует, какие влажные штаны у того своей левой рукой, держащей чужие бедра. На мгновение опустив взгляд, он видит мокрый след на светлом полу, где только что сидел хён, и от этого во рту скапливается слюна. Юнги тяжело дышит, когда его ставят коленями на диван, на котором Чонгук так часто наблюдал за его работой. Его ноги дрожат, и он едва не падает, так что младшему приходится, поддерживая, обнять его за живот, прижимая к своей груди, а другой рукой опереться о спинку дивана, не оставляя пространства для побега. Но тот, кажется, и не собирается бежать: Юнги наоборот жмется ближе к нему и закидывает голову, когда Чонгук с тихим рыком кусает его за шею – не оставляя метку, но достаточно сильно, чтобы из горла старшего вырвался неровный хрип. Этот звук кажется невероятно приятным, так что младший вдруг чувствует, что ему необходимо услышать его еще раз.       Чонгук убирает руку, которой опирался о диван, заставляя Юнги наклониться и держаться самостоятельно, и несильно сжимает его горло, чтобы тот снова откинул голову назад. Хён слушается, хотя Чонгуку кажется, что тот вообще не осознает своих действий, но это не останавливает его: он скользит рукой ниже, оголяя бледное плечо, наклоняется к нему и начинает легонько покусывать кожу. Как только его рука спускается еще ниже, по груди, животу старшего, добираясь до штанов, Чонгук толкается бедрами вперед, плотно прижавшись к мягким половинкам, сжимает рукой твердый бугорок в чужих штанах и вновь вгрызается в шею. Юнги что-то хрипит, срываясь в конце, и выгибается в пояснице, а у Чонгука перед глазами мелькают мелкие звездочки. Мятой пахнет так сильно, что еще чуть-чуть и он задохнется.       - Я возьму тебя, хён, - говорит, не понятно кому и зачем.       Предупреждает? Как будто его действий было недостаточно, чтобы показать его намерения.       Не получив ответа, но посчитав молчание за согласие, он помогает Юнги снять футболку и после этого немного отстраняется, лишив старшего поддержки, но тот, вцепившись руками в спинку кожаного дивана, стоит сам. У него бледная, очень бледная спина, худая и совсем без родинок, но красивая – Юнги давным-давно не подросток и в нем нет той угловатости, которая могла бы быть у таких худых людей. Они оба громко дышат, и это особенно слышно в тишине студии, когда Чонгук зарывается пальцами в короткие волосы хёна, массирует кожу и затем немного тянет, ведя рукой дальше, к лопаткам. Оглаживает талию, давит прямо на позвоночник, заставляя прогнуться – и его желание тут же исполняют. Его рука загорелая, сильная, и контраст, который она создает со спиной Юнги, ошеломляет и возбуждает.       Я собираюсь взять его, снова думает Чонгук. Он повторяет это не потому, что боится – ему давно не шестнадцать, и он далеко не девственник. Но потому, что это его хён. Какая-то часть разума еще не поддалась действию гормонов, и она становится причиной небольшого атомного взрыва в голове младшего. Весь мир рушится и снова воскресает.       Этот человек, который сейчас лежит под ним, который выгибается и хрипло стонет от удовольствия, этот человек, который так возбуждает его – вырастил его. Он ему как отец, брат – но точно не партнер по сексу. Господи, точно не любовник.       Но то, что они знают друг друга как самих себя, а, может, и лучше, кажется слишком интимным, а от того слишком возбуждающим.       Сколько раз Чонгук говорил, что любит его? Столько же раз он не подразумевал под этим ничего, чего он желает сейчас.       Чонгук проводит рукой по чужому бедру, сжимает его, а другой держит плечо Юнги, потому что тот ведет себя слишком агрессивно. Течка, похоже, полностью лишила его разума: он изгибается, трется своей небольшой задницей о напряженный член Чонгука, вызывая дрожь во всем теле, и хрипит-рычит, когда этого оказывается недостаточно.       Чонгук снова прикусывает кожу около его шеи и тянется руками к ремню. На самом деле его крупно трясет от возбуждения, и, чтобы справиться с застежкой, уходит несколько минут, кажущихся настоящей вечностью. Юнги не выдерживает и воет прямо перед тем, как штаны, наконец, оказываются сняты.       – Черт возьми, быстрее, Чонгук-и.       Эта мольба, просьба, приказ – из-за нее в груди Чонгука что-то рвется, и возбуждение становится терпеть физически больно.       Но.       Он оглаживает мягкие светлые половинки, сжимает, глубоко вдыхая мятный аромат, и аккуратно проникает одним пальцем – тот входит сразу благодаря тому количеству естественной смазки, что вытекает из Юнги. Старший подается назад, нетерпеливо двигая бедрами: Чонгука ведет от того, как внутри него горячо, мокро и тесно, как нетерпеливо начинает сжиматься его дырочка, стоит пальцу начать движение. Он молчит, пока Чонгук разрабатывает его, но когда добавляется второй палец, и те задевают комочек нервов, его тело прошивает небольшая судорога, и Юнги глухо стонет, уткнувшись лбом в диван.       – Блять, если ты прямо сейчас не вставишь, я сдохну.       Как он может еще болтать?       Этот хён невероятный.       Чонгук рычит, потому что его член уже слишком долго и слишком болезненно упирается в натянутую ткань штанов. Чувствует, что сам скоро сдохнет, если ничего не сделает.       Он встает с дивана, оставляя Юнги на нем одного, совершенно голого, беззащитного и умоляющего его трахнуть. Хотя, скорее приказывающего. Чонгук в спешке стягивает с себя спортивные штаны и вновь подходит к Юнги, прижимаясь напряженным, твердым членом к его мягким бедрам. Он весь такой хрупкий, что щемит сердце. И в то же время настолько сильный и дерзкий, что хочется заставить его кричать от удовольствия. Самое приятное в приручении дикого зверя – не момент, когда он становится покорным. Самое приятное – заставить зверя желать тебе подчиняться. И то, как Юнги желает принять его – сводит с ума. Без этого дурацкого чувства превосходства. Просто. Он нужен ему. Только он. Как можно быстрее.       Чонгук вцепляется одной рукой в бедро хёна, с его силой наверняка потом будут следы, а другой берет свой налившийся кровью член и приставляет к входу. Медленно толкается внутрь, вставляя одну головку, когда Юнги начинает похныкивать и вертеть задницей, сам насаживаясь на него. Чонгук упирается лбом в его лопатки, наслаждаясь жаром чужого тела – дырочка начинает судорожно сжиматься, и Юнги весь напрягается, и Чонгуку становится больно внутри него, хотя самому Юнги, конечно, больнее. Он тяжело дышит, едва не вырывая из дивана куски, настолько сильно сжимает его руками, но течка быстро убирает боль, и, несколько раз вздрогнув, он выгибается в спине, прося тем самым продолжить.       – Хён, - Чонгук скулит, зарываясь носом в угол между плечом и шеей.       Он вот-вот взорвется, он точно сойдет с ума.       – Юнги-хён, - выдыхает младший под чужой стон, когда начинает двигаться, – в тебе так хорошо.       Он сжимает рукой его волосы на затылке и начинает вбиваться грубее, входя так глубоко, насколько это возможно. Поворачивает голову хёна, тянет за волосы и видит, как тот прикрывает глаза от удовольствия. Чонгук вдруг останавливается, выходя почти полностью, и толкается сильнее, с звонким хлопком загоняя член в мокрую от смазки дырочку. Юнги, открыв рот в беззвучном стоне, тут же широко распахивает глаза, и в них так темно, что можно потеряться.       – Чонгук-и, – тихо тянет, – здесь… ты можешь сильнее, я не фарфоровый.       И Чонгук не может ему отказать. Он разводит колени хёна шире и начинает с новой силой врываться в горячее нутро, в тишине студии раздаются четкие шлепки и их дыхание. Юнги послушно выгибается, так хорошо принимает его, как никто не сможет.       Старший уже не может двигаться, Чонгук так сильно вжимает его в диван, что тому остается лишь глухо стонать, добровольно отдаваясь, пока он берет так много, как может – всего его. Потому что в Чонгуке, а, может, в его альфе, внезапно вспыхивает невиданная ранее жадность, и, чувствуя, как начинает увеличиваться его узел, он загоняет член в омегу особенно резко и наклоняется к его уху, слыша тяжелое дыхание. Руки и ноги Юнги так трясутся и он так вздрагивает при каждом толчке, что Чонгук все понимает – тот уже близко.       – Ты мой омега, только мой, хён, – рычит он, заваливаясь на него грудью, чтобы быть как можно ближе.       – С чего… ты взял? – Юнги даже не смотрит на него, поэтому Чонгук берет одной рукой его за подбородок и заставляет повернуться, посмотреть прямо в глаза.       Тело прошивает разряд тока, когда он встречает его взгляд – такой на грани, открытый и молящий. Это же Юнги. Никто не должен видеть его таким.       – Потому что ты мой омега, - уверенно говорит Чонгук, его толчки замедляются, но каждый из них становится резче и попадает точно по простате, – никому не отдам, – его голос переходит в рык.       Чонгук видит, как Юнги сводит брови к переносице, выдыхая на каждом движении, и, чувствуя, что долго омега не продержится, кладет ладонь ему на горло и легко сдавливает, не полностью перекрывая кислород, но вздохи того становятся тяжелее и громче.       - Мой, - и его тон не позволяет ослушаться.       Юнги начинает немного задыхаться, но он лишь давит еще сильнее и толкает свой узел в истекающую смазкой дырочку, продолжая ритмично двигаться внутри, когда хён воет, глуша звук о собственную руку, и изгибается, кончая на кожаную обивку дивана. Его дырочка начинает судорожно сжиматься, когда Чонгук наклоняется и впивается клыками в его шею, оставляя метку, отчего Юнги снова прошивает крупная дрожь, и младший кончает, заполняя омегу горячей спермой.       Чонгук смотрит на бледную спину хёна, медленно водя по ней рукой, и замечает, комната полностью пропахла их запахами: мятой и елью. Странное сочетание, но ему нравится. Не только запахи.       Черт, он не отпустит Юнги так просто.       Он любил его, как брата. Но если к этой любви добавляется сексуальное желание, она перестает быть платоническим чувством.       Но не поменяется одно – Чонгук будет любить его вечно, даже так.