Если тебе так хочется

Когда грызущее напряжение приближающегося выпуска и чужое отчаяние, размазанное липким слоем по стенам, грозились проесть дыру в черепной коробке и навечно там поселиться, Ральф решил, что ему необходимо немного свободы, движения — ему или хотя бы его телу — и он придумал себе утренние пробежки. Вставал рано, когда ещё толком не рассвело, выходил за ворота и прокладывал свои несколько километров в Наружность. Ощущение, что его горящие легкие вдыхают другой воздух, и обманчивое чувство, что можно просто убежать и не вернуться, как-то ненормально будоражили. Однако эта физкульт-затея быстро Ральфу опостылела — многолетний стаж заядлого курильщика не делал его маленькие утренние путешествия простыми. Но и бросить он теперь не мог. Не мог позволить себе сдаться в своих глазах и в глазах внезапно возникшего фаната его спортивных достижений. Редкие жители Дома просыпались в такую рань, поэтому заметить Стервятника было не сложно. Он наблюдал за Ральфом из окна каждое утро, курил или пил кофе, или делал и то, и другое одновременно. Иногда спускался во двор и встречал Р Первого вежливым молчанием или комплиментами в адрес его спортивной формы и вызывающего уважение упорства. От Ральфа не укрылись и нескромные взгляды Стервятника, которыми тот словно ощупывал его взмокшее тело под прилипшей футболкой, прослеживал капли пота, спускавшиеся от виска к небритому подбородку. Эти взгляды были знакомы Ральфу. Такие взгляды он замечал за собой, встречая Стервятника в вечно полутемных коридорах. Этими взглядами он оглаживал светлые пряди, касавшиеся его шеи, заглядывал в вырез не застегнутой до конца рубашки, провожал узкие бёдра, обтянутые неизменно чёрными джинсами. Взаимная несдержанность — дерзкая для воспитанника, непозволительная для воспитателя. Этим утром Стервятник вновь ждал его на крыльце, откинувшись на перила и не выпуская сигарету изо рта. Ральф остановился у лестницы и, уперевшись руками в колени, пытался восстановить дыхание. Он чувствовал, как почти физически ощутимый взгляд Птицы скользил по его спине. Ральф медленно поднял глаза и встретился с этим взглядом, Стервятник лишь хищно оскалился. Вокруг не было ни души, тишина и влажный утренний холод натягивали пружинистое напряжение между ними. Ральф медленно поднялся по ступенькам, словно от каждого его шага шаткое равновесие могло рухнуть. Стервятник потушил сигарету о перила и бросил бычок в траву, желтые глаза смеялись, хотя лицо выражало лишь вежливую сдержанность. Ральф замер возле него на секунду и увидел, как тот глубоко вдохнул, втягивая ноздрями его запах. В глазах тот же миг потемнело. — У меня к тебе вопрос, Р Первый, — медленно и очень тихо произнёс Стервятник. — Внимательно, — отозвался Ральф. — Ты же тоже чувствуешь это недвусмысленное напряжение между нами? — Допустим. — Так, может, не будем устраивать театр, и я приду к тебе вечером? Ральф ухмыльнулся, присаживаясь на перила рядом с Птицей, но промолчал. — Тебя что-то смущает? —спросил Стервятник. — Твои накрашенные глаза, например, — хмыкнул Ральф, все ещё не теряя надежды перевести неуместный разговор в шутку. — Недостаточно женственно для тебя? — Наоборот. Я предпочитаю мужчин, — кажется, он уже не мог держать язык за зубами. — Если я их смою, согласишься провести со мной ночь? — Разве что, если ты вдобавок снимешь свои траурные одежды, — усмехнулся Ральф. — Конечно, сниму. Кто ложится в постель одетым? — наглость Большой Птицы заставляла Ральфа необдуманно отпускать тормоза. — Я не это имел в виду. — А что же, позволь узнать? — Хотел бы лицезреть тебя в белом, — пожал плечами Р Первый. Он понимал, что просить Птицу снять траур равносильно просьбе отказаться от своих чувств, от своей боли. Слишком дерзко для кого бы то ни было, слишком жестоко. И Ральф — не тот, кто заслужил бы этот подарок. — Если тебе так хочется... — В простыню замотаешься? — очередная шутка, чтобы отделаться от липкого и такого сладкого ощущения, словно Стервятник предлагает ему себя на золотом блюдечке. — Да хоть бы и в простыню, — отмахнулся тот. — Ты же понимаешь, что я это сделаю? — Понимаю, — улыбнулся Ральф, нехотя поднимаясь со своего места, и поспешно скрылся в Доме, пытаясь не смотреть на Стервятника. Его шальной взгляд просто нельзя было показать сейчас Птице.

***

Ральф намеренно припозднился, возвращаясь в свою комнату. В груди бешено колотилось сердце. Он понимал, что Стервятник был серьёзен, что это не была напускная смелость — просто он отбросил разного рода игры и притворные расшаркивания, говоря о своих желаниях откровенно, по-взрослому. И Ральф понимал, что сам он потерял совесть настолько, что принял эти желания, наплевав на всякие моральные устои, педагогические табу и кучу своих собственных внутренних «но». И все же, часть его мелочно надеялась, что Стервятник не придёт, что вся эта ситуация так и останется лишь острым напряжением между ними до самого выпуска, благо ждать оставалось всего ничего. Однако, заходя в свою комнату, Ральф уже почувствовал, что он не один. Стервятник сидел на краю стола, одетый в свободную белоснежную рубашку и такие же ослепительные брюки. Обуви не было, вероятно, найти белую обувь в Доме было намного сложнее, или он просто не видел в этом смысла. Светлые волосы блестящими нитями рассыпались по плечам, а лицо казалось непривычно бледным без чернющих теней. И непривычно красивым. Кто бы мог подумать, что так сложно оторвать взгляд от этих золотистых глаз. — Я выполнил твоё желание, — улыбнулся Стервятник. — Выполни теперь мое. — Что, так сразу? Даже чаю не попьём? Стервятник почти беззвучно засмеялся, и Ральф осознал, что ему по большому счету наплевать, как он будет мучиться от неправильности своих поступков завтра и как будет уговаривать Птицу остаться навсегда после — сейчас он просто смотрел в чужие глаза и видел там нескрываемый пожар желания. И загорался в этом пожаре сам. Он подошёл к Стервятнику и, зарывшись рукой в его волосы, поцеловал, сначала легко касаясь тёплых губ, едва поглаживая языком, а потом проникая глубже, прижимаясь губами до боли, глотая чужое дыхание. Стервятник обхватил его шею руками, сжимая бёдра Ральфа коленями и сплетаясь с ним языками. Наслаждение потекло под кожей, заставляя кровь вскипать от каждого движения чужих пальцев. Когда через несколько минут сладкой пытки губами, о которых он мечтал уже не одну ночь, Ральф почувствовал, что этого недостаточно, он прервал поцелуй и снял Стервятника со стола. — Не боишься? — спросил он неожиданно низким голосом, увлекая Птицу к постели. — Я же здесь, — Стервятник смотрел в глаза без тени сомнения, и пальцы его дрожали вовсе не от страха, когда он невыносимо медленно расстегивал пуговицы на своей рубашке. Ральф следил за его движениями, жадно пожирая глазами тонкие, непривычно голые пальцы. Он перехватил руки Стервятника, когда тот разделался с последней пуговицей, и сам стянул рубашку с его плеч, целуя бледную шею и ключицы, очерчивая пальцами выступающие рёбра. Стервятник схватился за ворот его рубашки и грубо потянул, заставляя оторваться от своей шеи. И тут же прижался всем телом и впился в губы отчаянным поцелуем, проскальзывая языком в рот, жадно впитывая в себя горький вкус крепких Ральфовых сигарет. Стервятник целовал торопливо, нервно и пылко, словно пытался свести Ральфа с ума прямо сейчас, и глухо стонал, когда горячие ладони спустились по его спине и с силой сжали узкие бёдра. Он дрожал в тесных объятиях, впитывая ответное желание всем телом, погружаясь в водоворот исступления вместе с уверенными движениями чужих рук. Прикосновения потертой кожаной перчатки к обнаженному телу отзывались острым чувством сладкой грубости, ощущением чужой власти. Ральф мягко уронил Стервятника на кровать, отстраняясь лишь на минуты, чтобы сбросить свою одежду, и устроился сверху, вновь прижимая горячее тело к постели и не отводя глаз от его лица. Стервятник бился под ним, как в агонии, кусая его плечи, шею и, отрываясь от своей жесткой ласки, стонал, громко, упоенно, не рассчитывая на звукоизоляцию воспитательской комнаты, когда горячая ладонь оказывалась у него между ног, настойчиво сжимая и поглаживая. Ральф провел языком по его подбородку. Ему казалось, что в мире не осталось больше ничего — только неукротимое желание, сжигающее их изнутри, сплавляющее тела воедино, только эти безумные глаза, словно жидкое золото, полупрозрачные, живые, только это нескладное тело под ним, жадно поглощающее чувства, неистово отвечающее на ласки, только обжигающие плоть стоны в звенящей тишине окружающего мира.

***

Ральф давно привык уже к мрачному и пустому Дому, где помимо него обитали только бесплотные призраки, да злобное маленькое человечье отродье, но внезапное отсутствие горячей воды в душе по утрам неизменно бодрило. После таких водных процедур хотелось натянуть на себя свитер и не слезать с дивана, особенно когда промозглая осень пробиралась в щели, скрипела старыми оконными рамами и пахла листьями. В такие дни он часто вспоминал выпуск, потому что тоска, натягивающая что-то больно внутри, была так похожа на ту, которую он испытал, распивая с ними текилу в удушающем мраке тесной спальни. И ту, которая поселилась в его сердце утром того же дня, ещё до того, как он был приглашён на последнюю Ночь Сказок, — когда он, лениво разлепив глаза, наблюдал, как Стервятник все ещё дрожащими пальцами застегивал смятую белую рубашку. Когда в стылых глазах не осталось золота, когда охрипший голос произнёс: «Я не останусь». Ральф вспоминал, как после Стервятник, уже привычно траурный, с размазанной по щекам тушью, улыбаясь в дверях четвёртой, сказал: — Может быть, однажды ночью я снова исполню твоё желание. И буду ждать тебя, одетый в белое. И почему-то именно эти слова снова вспомнились, когда Ральфу, бредущему по пыльным коридорам с сигаретой в зубах, показалось, что за приоткрытой дверью в давно пустующей комнате, где стоял старый погрызенный кем-то диван, мелькнуло что-то белое. Пальцы Ральфа дрогнули от желания схватиться за дверную ручку и распахнуть дверь. Он стоял как вкопанный, гипнотизируя дверной проем, боясь того, какие шутки может подкидывать уставшее сознание, подогретое самым сильным желанием, застрявшим в груди, чтобы подергать за тонкие пыльные ниточки тоски, и думал только об одном: «Ведь ещё не наступила ночь».