Накануне шёл дождь

Накануне шёл дождь. Питер мчался по коридору так быстро, как только мог. По сторонам мелькали удивлённые лица сокурсников. Питер перепрыгивал через ступени, делая огромные усилия над собой и не подвывая в голос. На этаж выше, ещё и ещё. На пятом народу стало в разы меньше — здесь располагалась большая часть лаборантских, занятия в которых закончились ещё пару часов назад. Питер почувствовал тягучую боль в мышцах, лишь когда пересёк последнюю ступень. Дверь кабинета была приоткрыта — слава богу, успел. Вроде бы. Он зачем-то глянул в окно, показавшееся слева. Повсюду серые бесформенные лужи — ровно по ощущениям Питера, надо сказать. Внутри него также липко, грязно и некомфортно. Он дал себе отдышаться полминуты — не дай бог, профессор подумает так же, как почти все здесь: абсолютно чокнутый пацан, этот Паркер, отморозок, ненормальный. Надышавшийся химикатов, наверное. Питер невольно дёрнулся от этих мыслей, надеясь поскорей выкорчевать их из головы. Сейчас было важно другое. К кабинету он подходил на цыпочках и едва дыша. Одновременно с этим он совсем не хотел напугать профессора, которого он застал в положении стоя у рабочего стола, застёгивающего свой кожаный портфель. Надо же, Питер буквально поймал его в момент побега. Как нехорошо, мистер Старк, как нехорошо. — Профессор? — жалобно проскулил Питер, надеясь звучать бодро. Однако надежды рухнули разом, когда Старк взглянул на него так, будто больше всего на свете он не хотел этой встречи. В глазах плескалась боль. Точнее, эта боль была стоячей водой, безжизненной и безнадёжной. Ладони Питера тут же вспотели, а профессор, отодрав взгляд от алых щёк мальчика, поправил своим фирменным жестом лацканы пиджака. — Мне пора идти, Питер.  — Но… — Я тороплюсь, — небрежным движением он схватил со стола ключи от кабинета и стремительно начал приближаться к двери. К Питеру.  — Вы даже не предупредили, что уходите! — резко начал Питер. Громко, храбро и отважно. Терять уже нечего. — Что уходите от нас! — в голосе проступила горечь, и Старк, наконец, вновь поднял взгляд. — Что уходите от меня, — звучало совсем тихо. Они не в дешёвом сюжете книжонки в мягкой обложке на витрине газетного киоска, не в сопливой драме Спаркса и даже не в каноне одной из песен Сэма Смита. Но Питер здесь, посреди пустого кабинета, глядит в пустого Старка и сам ощущает себя безнадёжно пустым. Всё, что столько времени наполняло его, что бурлило внутри и придавало сил, прямо сейчас желает бесстыдно покинуть это помещение, этот университет, его, Питера, жизнь. Навсегда. Насовсем. Без права выбора. — Это целиком обдуманное и взвешенное решение, Паркер. По семейным обстоятельствам я должен покинуть это место работы. Прямо посреди учебного года. Посреди непроверенных коллоквиумов, неполученных оценок, несостоявшихся влюблённых взглядов Питера. Мальчик стоит, посреди страхов и комплексов, ощущая колоссальное давление сумбурных мыслей — о том, как правильней, как рациональней, как взрослее, мудрее. Но нечто более глубокое, живое рвётся наружу беззвучным криком. Питер мягко сползает по стене на пол, сгребая руками колени. Тишина давит ворчанием далёкого радио и шелестом чужого дыхания, совсем рядышком. — Не нужен я тебе такой, Питер, — шёпотом, на ухо, едва-едва. — Я себе-то таким еле нужен, а тебе? Тем более. — Не вам решать, как мне лучше, — вгрызается Питер руками в отглаженный воротник, ругая себя за это задней мыслью. Плевать. Если только так он сможет его удержать, силёнок у него наскребётся. — Вы. Не можете. Просто так. Уйти, — пронизывающим до костей шёпотом, не мягким, не спокойным, а прямо в лицо — в лицо своей боли, своему горю. Своему богу. У него глаза такие тёмные. Как вино. Обжигающие своей темнотой. Опьяняющие этой терпкостью. В них утонешь — и не заметишь. Странно, как ещё Питер жив, уныло карабкаясь по покатому берегу… — Вы мне нужны т а к и м, — ещё тише, хотя, казалось, куда ещё? — по буквам, по вдохам, так, как маленькому ребёнку объясняют, что кашу есть удобнее ложкой. — Я не встречал более настоящего человека, чем вы, мистер Старк. Настоящего? С его-то ожогами в пол-лица? Со шрамами, оставшимися ему в качестве памятных «подарков» с войны? С его пустой, ледяной квартирой, с одной кружкой в шкафчике наверху, с его непомерным желанием скорее заснуть и скорее не проснуться?.. Вот только в последние восемь месяцев просыпаться с мыслями о юном, живом, настоящем мальчике было гораздо приятней. И как-то, что ли, легче. Никогда в грязном ключе — он представлял его скоплением родинок, россыпью морщинок вокруг глаз, длинными пальцами по его, Старка, одеялу. Тёплому, мягкому и уютному, когда в нём лежал бы Питер Паркер, мальчик с младшего курса, совсем ещё ребёнок. Но так не по-детски глядящий в самую душу, так не по-детски просящий его остаться. Будто он пережил сотню войн, тысячу концов света, десятки взрывов солнца и вот теперь, сидя на этом пороге и держа Старка за воротник — притянув за душу — мечтающий сказать, что, вообще-то, вот именно его он ждал всю свою жизнь. Точнее, не то чтобы ждал. Учился, как все, взрослел, делал домашку, ел суп из бобов, играл в видеоигры. А потом приключился Тони Старк, череда историй из его длинной, насыщенной жизни, и мир будто замкнулся на нём. На Тони начинал и на Тони заканчивался. И не было чего-то между, и никого между прочим. — Я люблю вас, мистер Старк, — ещё тише, втянув голову в плечи, чтобы уж совсем от стыда не сгореть, чтобы не развеяться по воздуху под этим нечитаемым — поди, расшифруй, ни одни методички не спасут — взглядом. — Люблю давно. И сильно. — Питеру кажется, что он исчезает, а вместе с ним плавится под этим горячим, близким дыханием его собственное сердце. — Надо тебе за это влепить прогул, Паркер, — только и слышит он в ответ. — И дополнительную литературу сверху. И пару часов санитарных работ после занятий. Возможно, ещё несколько дополнительных… — Только если с вами — хоть до конца обучения, — начинает безудержно кивать мальчик, не понимая, продолжать ли ему исчезать или дышать, дышать глубже, уверенней, смелее. — Ты не понимаешь, чего ты хочешь, — качает головой профессор, не пытаясь вырываться из крепкой хватки. — У меня было достаточно времени это обдумать, — чеканит Питер. Его пальцы расслабляются, а ладони медленно накрывают широкую, крепкую спину. Притягивают ближе, потому что сколько же времени ему было мало? Мало взглядов, разговоров, прикосновений. Поцеловать он не рискует — слишком много потрясений за последние полчаса. Вместо этого — утыкается носом куда-то в шею, чувствуя, что ему позволяют. Самый главный страх — ощутить противодействие. Однако: нос Питера ощущает тот самый — неповторимый, выученный наизусть, великолепный — запах, шея горячая и в мелкую крапинку (мурашек, наверное, да только от Питера ли? Точно-точно?); руки Старка — где-то на капюшоне подростковой толстовки, где-то на макушке, где-то под толстовкой, где-то на шее, где-то нежно касаются кожи спины. Питера словно бьёт током. Отбрасывает к противоположной стене будто бы. Он неуклюже, отважно клюёт Тони в губы, как бы на пробу — авось, не укусит. Не кусает. Только прижимается в ответ — сначала робко, непонятно, сухо, а потом — губы раскрываются лепестками, и вот тогда Питер понимает, что его целуют по-н а с т о я щ е м у. Всё-таки сдался. Непоколебимый, железный Тони Старк с нежелезным сердцем. Там откуда-то слышен сладкий, освобождённый от прежних тягот, волнительный юношеский стон. Так хорошо — от губ, от рук, от осознания. Большего не то, что просить не хочется, — хочется остаться навечно прямо здесь, на холодном полу кабинета, в руках, повязанных на его спине крепким узлом, дыша человеком желанным и любимым сотни нечеловеческих веков, и понимая, что прежняя тяжесть вокруг превратилась в сотни жёлтых мотыльков, рассыпавшихся в воздухе. И приятно жужжащих на ухо. Накануне шёл дождь, но Питер ему не поверил.