Грани безумия

Эрвин видел насквозь всех и каждого. Знал все наперед. Знал, что будут лепетать подобострастные королевские лизоблюды, когда он явится в Митру. Смотрел на новобранцев — неопытных юных кадетов — и видел, кто не вернется из первой же вылазки, а кто протянет до зимы. Он знал все слабые места любого своего капитана, чувствовал, где надавить посильнее, а где почесать за ухом, чтобы получить желаемое. Это было его даром и его проклятием. Может, Эрвин и хотел бы воспринимать мир, как остальные, но его мозг работал иначе — всюду он видел хитросплетение связей, зависимостей, фактов, и это была не интуиция, не чутье, это было что-то большее, что-то, что невозможно объяснить. Он с детства был таким — другим: точно знал, что сказать, был вечным любимцем у сверстников, учителей и сослуживцев. Его карьерный взлет — стремительный и скорый: вчерашний кадет-желторотик, что на короткой ноге с командором и сыпет идеями о новом строе дальнего обнаружения титанов, самый молодой командующий в истории разведки, подсидевший своего предшественника еще при жизни. Протеже самого Закклая, единственный из разведкорпуса, кому всегда были рады при дворе. Галантный, обаятельный, остроумный, неотразимый Эрвин Смит. Все видели и знали лишь одну сторону юного командора — великолепного стратега, оратора, который всегда был полон энергии и энтузиазма. Но был и другой Эрвин Смит: когда на смену одержимой мании, калейдоскопу идей и планов приходила гнетущая пустота, он превращался просто… в ничто. И хотелось лишь одного — резким ударом полоснуть лезвием по горлу, закончить со всем этим, потому что… бессмысленно, глупо и совершенно невозможно. Они обречены рождаться и умирать в этих стенах и никогда не узнают правды. Эрвин никому не позволял видеть себя таким, запирался в кабинете “обдумывая очередной план”, но на самом деле он лишь часами лежал на полу, раскинув руки, вперившись пустым взглядом в осколок синего неба в оконной раме, и предавался отчаянию, чувству вины и ненависти к самому себе. А потом снова приходило вдохновение, снова появлялась вера, что все не напрасно, что еще чуть-чуть, и до правды — только руку протяни. И чем ярче были эти озарения, тем хуже становилось после… Эрвин так привык к этому, что даже в самой глубине безысходности, на пике яростного бессилия, когда хотелось разом оборвать все, закончить, он вспоминал обещание, данное самому себе — доказать всему миру, что отец был прав, что он умер, защищая правду. Эрвин видел насквозь всех и каждого. Особенно Леви. С первой встречи, с мгновения, когда успел перехватить этот острый, сверкнувший сталью взгляд, и руку с таким же острым сверкнувшим сталью лезвием. Эрвин знал, что сделает его своим, и то будет не просто преданность солдата своему командиру, его идеалам, родине… Это будет нечто большее. Леви был для него открытой книгой, которую он, казалось, прочел от корки до корки. И он не мог не замечать, как расслабленный и уверенный в себе капитан весь подбирался в его присутствии, становясь словно натянутая тетива. Не мог не видеть тревожно-осторожных взглядов, которые бросал на него Леви в столовой. Поначалу это даже забавляло: как капитан огрызается, неуклюже прячет свои чувства за грубыми шутками, но все равно на каждом собрании стремится оказаться рядом, по правую руку. От пристального внимания командора не могло ускользнуть то, как вечно Леви ищет повод для разговора, лишь бы задержаться с ним подольше, как наклоняется слишком близко, прижимаясь бедром к бедру. Сам Эрвин ощущал от этого лишь приятное удовлетворение: ему удалось приручить опасного и дикого зверя, теперь в его руках идеальное оружие, еще одно звено цепи, которое поможет прийти к цели. Весь Леви был как на ладони — с его горечью, болью старых потерь, болезненной зависимостью и неудержимой силой, но более всего Эрвина удивляло то, что капитан и сам не осознавал природы своих чувств, не умел их выразить, а расчетливый Смит держал дистанцию, не делая навстречу даже полшажка, находя в мучениях своего подопечного какое-то особенное, изощренное удовольствие. Эрвин видел насквозь всех и каждого, умел сопоставлять факты, находить причинно-следственные связи и делать правильные выводы. Всегда. Последняя вылазка обернулась полным крахом, став для большинства новобранцев первой и последней в их жизни. Лишь отряд Леви вернулся в полном составе, за исключением молоденькой девчонки, которая не давала Эрвину прохода в первые два месяца в разведке. И Эрвин знал в чем дело: видел, как реагировал капитан, когда она каждый раз оказывалась рядом, читал в его взгляде ревность и неприязнь. В душе Эрвину не хотелось верить, что Леви мог зайти так далеко, но внутренне понимал — мог. Это превратилось в больную игру, где разменной монетой становились чужие жизни. Эрвин убеждал себя, что всего лишь хочет проверить теорию, убедиться в том, что он прав. Как всегда. Самый бойкий из кадетов, похожий на взъерошенного воробушка, тренировался отчаянно, остроумно шутил, управлялся с УПМ наравне с ветеранами — ему пророчили капитана через пару лет. Он нравился многим, кажется, даже Леви. Эрвин знал, что поступает ужасно, но… он накажет себя потом, потом, когда ночью грудь сдавит железным обручем, а мир поглотит зловонная трясина отчаяния, он вспомнит все свои грехи, но сейчас правда важнее. А если он ошибается — то и бояться нечего. И командор пошел на эту провокацию: стал выделять смешливого желторотика среди прочих, приходил посмотреть на спарринги новобранцев, хлопал по плечу в столовой, непринужденно трепался с ним на конюшне… Но на самом деле он следил за Леви, за его реакциями: как тот кипит от ярости при виде молодого юнца, как несдержанно отчитывает его за малейшую провинность, и как вечерами приходит к командорской двери, словно побитый пес, в надежде вымолить хотя бы кроху внимания, но получает лишь усталый отказ “Не сегодня, Леви, я хотел почитать…” Разумеется, Эрвин понимал, с каким огнем играет, но ему было слишком любопытно — отчаянно хотелось думать, что он ошибается, что Леви не такой, но... Пацан не вернулся из следующей вылазки, они обошли всех титанов, даже не вступив с ними в бой. Как такое возможно? Официально: оборвался трос УПМ. Досадная неисправность оборудования. Но, когда Эрвин закрывал глаза, он видел летящего среди деревьев воробушка и серую молнию — Леви, слишком быстрого для обычного человека, что подрезает трос новобранцу и тот маятником летит в могучую секвойю, не успевая сгруппироваться. Смиту было жаль парнишку, но вместе с этим в груди разливалось мрачное удовлетворение — он вновь оказался прав. Эрвин видел, что Майк что-то подозревает, а Ханджи, возможно, догадывается, считывал по их опасливым взглядам, что бросали они в сторону сильнейшего воина. А, может, это просто паранойя? Поднимать эту тему с ними не хотелось, историю замяли, а Смит взглянул на Леви новыми глазами. Тот не просил, не требовал и ничего не ждал, но был готов убить за него. Буквально. Это пугало, но в то же время вызывало какой-то жгучий, болезненный интерес. Насколько далеко Леви способен зайти в своей патологической привязанности, и, самое главное, что он в конце концов хочет получить, если даже не в состоянии попросить об этом? Эрвин бичевал себя в очередном приступе меланхолии: уж этот-то мальчишка точно погиб по его вине, погиб из-за его тщеславия, глупой провокации, которая не значила для Смита ровным счетом ничего. И когда рука в очередной раз прижимала к запястью ледяное лезвие, а в голове металось: “Закончить это все, прекратить, потому что я подлый, беспринципный ублюдок, демон, что сотнями ведет солдат на смерть”, откуда-то из глубины памяти доносились слова отца: “Я думаю, что титаны не истребили все человечество… что Король изменил память всем жителям…”, и нож вновь выскальзывал из рук. Нет, он не смеет поступать так малодушно. Он тоже оружие, тоже звено цепи. Он посвятил свое сердце правде, и если умирать, то только за нее. Каждый поступок имеет последствия. Каждое решение ведет к новой тропе. Командор знал это. Дорога, по которой он отправил Леви, кишела чудовищами, но Эрвин не мог удержаться от того, чтобы не пуститься за ним следом. Он обещал себе, что прекратит все это, но ему нравилась эта игра: поманить, подпустить чуть ближе, почти что пообещать… а потом оттолкнуть, сделать вид, что его поняли превратно, и наслаждаться горечью что расплескивалась в глубине серых, цвета предгрозового неба, глаз. Эрвин всегда был популярен у девушек, да и, чего греха таить, многие юноши поглядывали на него с интересом. Но обожание Леви вызывало патологическую зависимость, тащило в глубокий омут таких жутких страстей и желаний, что Эрвин не мог устоять перед этим. Разум исследователя и первооткрывателя подталкивал его туда, к самому краю, слишком сильно хотелось проверить границы дозволенного, узнать, где находится еще один рубеж, который они готовы перешагнуть. Эрвин долго вынашивал свой план — он больше не посмеет рисковать жизнью разведчиков — слишком уж высока цена, но безымянная шлюха в ближайшей таверне Шингашины — дело совсем другое. Тихий вечер, ни к чему не обязывающая попойка старых друзей: завалиться маленькой компанией ветеранов, чтобы пропустить по стаканчику эля, что тут криминального? Даже разведкорпусу нужно иногда немного расслабиться. Смит был особенно весел, шутил и напропалую флиртовал с официантками, Ханджи подначивала его, да и сама не упускала возможности потискать очередную девицу, что принесла новую порцию выпивки, Майк был слишком увлечен Нанабой, один только Леви угрюмо следил за командором, цедя единственную кружку за вечер. Эрвин позволил одной из девиц увлечь себя наверх, поднимая руки в пораженческом жесте: — Не могу устоять! Бабы не было вечность. Вернусь через полчаса. — Ты хотел сказать через пятнадцать минут. Скорострел, — пьяно икнула Зое и захохотала. Эрвин поднимался наверх и думал только о том, как злобно сощурился Леви, бросив испепеляющий взгляд в сторону Ханджи за ее последнюю реплику. Меньше всего хотелось ставить под удар ее — капитану вовсе незачем знать, что когда-то по молодости, еще в кадетском корпусе… Неважно-неважно, не думать об этом. Девица была теплой, мягкой, пахла свежеиспеченным хлебом, корицей и какими-то цветами, и все было такое тягучее, нежное… совершенно чуждое Эрвину, потому что хотелось крови, хотелось боли, адреналина, страсти, чего-то настоящего, такого, о котором знают лишь те, кто хоть раз заглядывал смерти в глаза. Он так и не смог кончить. — Прости, малышка. Видать, выпил лишнего. Не дуйся, — он потрепал девушку по пшеничным волосам и тихо вышел, оставив на тумбочке горсть монет. — Ты еще придешь ко мне? — встрепенулась девица, но Эрвин проигнорировал ее вопрос. Стоило ему спуститься вниз, как он напоролся на холодный взгляд своего угрюмого капитана, и все тело словно окатило ледяной водой, он враз протрезвел — во что он только что втравил эту бедняжку? Невинная шутка перестала быть шуткой. Да и была ли она невинной? Эрвин вновь пытался обмануть себя — твердил, что не сделал ничего плохого, что просто развлекся с девчонкой — кто ему запретит? Но внутренний голос лишь издевательски усмехался — все ты знаешь, командор, знаешь, что прав, знаешь, что будет, знаешь, что Леви снова сделает это. И одна часть Эрвина страстно хотела, чтобы все это было лишь его фантазией, раздутым самомнением, надуманной глупостью, но другая… жуткая, темная уже жадно раздувала ноздри, предвкушая запах свежей крови. Хотелось напиться, забыться, сбросить с себя всю ответственность, и потому Эрвин гаркнул трактирщику: — Тащи самогон, сегодня разведкорпус гуляет! Наутро голова гудела, как городской колокол. Он помнил, как опрокидывал в себя мутную жидкость стопку за стопкой, как смотрел на него Леви непроницаемым, ледяным взглядом, уже хуже — как Майк, пытаясь его урезонить, ворчал, что не потащит до штаба его тушу и он будет ночевать в хлеву у трактирщика, и Ханджи, что рубила с ним самогонку наравне, но этой ведьме все было хоть бы хны… Стук в дверь был подобен грому: — У нас гости, командор, — отрапортовал солдат, и прежде, чем он успел продолжить, Эрвин уже знал, что услышит, — Военная полиция, говорят, в городе кого-то убили. Просят вас. Смит плеснул в лицо ледяной воды, пытаясь прийти в себя. “Решения. Поступки. Последствия” — крутилось в голове. Внизу ждал уставший Вальц, с темными кругами под глазами. Формально отдали друг другу честь и сразу перешли к делу: — Перебрал вчера? — ухмыльнулся Вальц, — Я сам выпить не дурак, но меру знаю. У меня тут черти что с утра пораньше. У трактирщика вчера девчонку прирезали, а вы ж вчера там кутили, верно? Эрвин весь подобрался и сразу перешел в наступление: — Ты намекаешь, что кто-то из моих ребят…? — Да нет, что ты, что ты! — замахал руками капитан полиции, — Вы же у нас герои, спасители человечества и бла-бла-бла. Тем более у всех вас алиби железное — ты надрался еще до полуночи, твои ребята потащили тебя в штаб. А девчонку ближе к утру порешили. Да и вообще — похоже на обычную бытовуху на почве ревности, домушники чисто действуют, а эту так искромсали, ты бы видел… — Что тебе от нас нужно? — прервал его Эрвин, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Да просто помните чего странного? Может, конфликт был или угрюмый пацан какой в углу неприметно сидел? Угрюмый пацан... и Эрвин сразу же вспомнил ледяной бесстрастный взгляд, которым одарил его Леви в тот вечер. — Нет. Ничего такого не помню. Я какое-то время наверху провел, с одной из девиц, но когда уходил, все было нормально, — пошел на провокацию Смит. — Кстати, ее и кончили. Но ты не переживай, у нее после тебя еще десяток был — ты вне подозрений, — хохотнул полицейский, пытаясь задеть самолюбие командора, — Ладно, передай своим ребятам, если что вспомнят, чтоб сразу к нам шли. Командор кивнул, чувствуя, как знакомая пустота тащит его в топкую трясину. Хотелось взлететь по лестнице, туда, в свой кабинет, где в ящике стола в ножнах хранится то единственное, что может все это прекратить. И Эрвин уже представлял, как подпирает стулом дверь, садится на пол, и тонкое лезвие ползет вдоль, вспарывая вены, освобождая его от этого яда, гнили, которой он пропитан. Освобождает мир от еще одного чудовища. — Эрвин? — знакомый голос привел в чувства, рядом стоял Леви с кружкой родниковой воды, пряча глаза, — Выглядишь паршиво. Выпей и проспись, я тебя прикрою. Командор запустил руку себе в волосы, сгребая их в кулак, и зло прошипел: — Вечером после отбоя придешь в мой кабинет. Есть разговор. Тет-а-тет, капитан. Эрвин видел всех насквозь. И мерзкого полицая, которому неймется закрыть дело, чтоб не возиться с бумажной волокитой. Скоро повесят все на какого-нибудь трактирного завсегдатая-забулдыгу. Он видел насквозь Леви — ни жалости, ни раскаяния, ни чувства вины. Каждый поступок имеет последствия. Эрвин слишком увлекся этой игрой, все слишком далеко зашло. Он вновь оказался прав, ценой еще одной жизни, и знал, что пора с этим заканчивать, потому что чувствовал, как перестает контролировать ситуацию, контролировать Леви. Но демоны внутри шептали: “Неужели тебе не интересно, что будет дальше? Как далеко вы сможете зайти?” Мания накрывала с новой силой. Эрвин знал — сон сегодня не придет. С пытливостью архивариуса он сортировал дворян, подсчитывал их доходы, прикидывая, сколько денег на грядущие экспедиции можно выжать из каждого, когда в дверь раздался деликатный стук. — Входи. Леви сел напротив и молча глядел: ни единой эмоции, словно и правда не понимал причины, по которой его вызвал командор в столь поздний час. — Не хочешь объясниться? — По поводу? — Та девушка в таверне, твоих рук дело? — Ты бредишь. С чего бы мне? Эрвин видел людей насквозь: все их слабости, тайные желания, страхи. Особенно Леви. Он поднялся со своего кресла и встал совсем близко, наклонился и нежно провел тыльной стороной ладони вдоль скулы. Леви не отшатнулся, не отпрянул, напротив: потянулся за этой рукой, прикрыл глаза и тихо выдохнул — тело не обманешь. Ладонь скользнула вниз, к шее, и поперек этой нежности жестко стиснула тонкое горло. — Не смей играть со мной в эти игры, — прошипел Эрвин. Ответом был удивленный взгляд широко распахнутых глаз, — Какого черта ты натворил? Командор швырнул Леви на пол, как тряпичную куклу. — Дэнис весной. Марта в прошлом году. Это ведь все ты, верно? Леви молчал, злобно сверкая глазищами, не понимая, к чему весь этот спектакль. Если Эрвин знал и не одобрял, почему еще с утра не сдал его полиции? А если ему было все равно раньше… то что изменилось теперь? Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. — Что ты хочешь от меня услышать? — Зачем все это? Леви чувствовал, что в нем что-то ломается, как будто бы броня, которую он так долго и трепетно собирал по кусочкам, рассыпается на глазах, и его вот-вот смоет потоком каких-то совершенно жутких чувств, противостоять которым он не в силах. — Я не слышу ответа, — Эрвин дернул из шлевков свой ремень, нанося первый удар, — Я знал, что с диким волком будет непросто, но приручают и волков. Леви лишь инстинктивно прикрывал руками лицо, не делая попыток спрятаться или убежать. — Какого черта ты подставляешь весь легион? — выкрикивал Эрвин, осыпая его градом ударов. Демоны внутри выли от восторга. Как это приятно. Как здорово быть несправедливым. Ведь Эрвин точно знает “какого черта”, но хочет услышать это от него, от Леви. — Я… я… я… — донеслось до Эрвина, и он замер на месте, — Я просто не хочу, чтобы к тебе кто-то прикасался, смотрел на тебя так, как смотрели они… Леви слизнул кровь с разбитой губы, чувствуя, что плотина прорвана, и теперь внутри одна лишь черная пустота. Но внезапно Эрвин отбросил ремень, опустился рядом на колени и нежно взял в руки его лицо, заставляя посмотреть в глаза. — И лишь поэтому они заслужили смерти? — спросил почти ласково. Все тело обдало жаром. Командор еще никогда не был так близко. Никогда еще не смотрел на него с такой нежностью, словно в мире не было никого важнее, драгоценнее, и Леви почувствовал, что плывет, теряется в этих ощущениях, и единственное, чего хочется — остановить это мгновение и остаться в нем навсегда. — Это невыносимо. Сдай меня полиции, военному трибуналу, сделай что угодно, просто прекрати эту пытку, — взмолился Леви, чувствуя в горле жгучий ком. — А что если я сделаю так? — Эрвин наклонился и слизал рубиновую каплю с уголка губ, чуть сжал шею капитана, притягивая ближе к себе. Леви казалось, что все это происходит не с ним, мир вокруг качался и плавился, как воск. Эрвин знал все. Он идеальный аналитик, стратег, который умеет смотреть наперед и видеть связи там, где другие их не замечают. Он читал о таком в старых запрещенных книгах и знал, что это не интуиция, не абстрактное чувство — это факт: он и Леви связаны друг с другом. И это не любовь, не преданность солдата, это нечто большее, чему невозможно дать объяснение… Командор прижал к себе Леви, чувствуя, как тот мелко дрожит — он сломлен, повержен, побежден, но демонам этого мало. Как далеко они способны зайти в своем безумии? Как много Леви способен выдержать ради него? Командор опрокинул его на спину, всем весом вжимая в стертые доски, но Леви — мягкий, податливый, позволял делать с собой все, лишь шептал, как в бреду: — Я больше никого не трону, пожалуйста, просто будь моим, только моим… Руки блуждали по телу, тонкая ткань не выдержала такого напора, затрещала по швам под натиском сильных мозолистых пальцев. Эрвину хотелось оставить как можно больше засосов, синяков, царапин, и он себя не сдерживал. Внезапно вспомнил девчонку из таверны — жалкое эхо удовольствия. Вот, то что ему нужно — боль, кровь, адреналин, опасность. Только Эрвин и его дикий хищник, приручить которого под силу ему одному. Перед глазами все плыло от похоти, безумия и страсти. Нетерпеливо сдернул собственные брюки, плюнул на ладонь и, вздрочнув себе пару раз, он принялся протискиваться в эту горячую влажную тесноту. Он слишком большой, а Леви слишком узкий, но ему наплевать. Леви выдержит, все выдержит ради него. Эрвин смотрел, как Леви терпит, стиснув зубы от боли, как подается вперед, силится расслабиться, пытаясь облегчить проникновение, и это выражение мучительной сосредоточенности, адовая смесь боли, покорности и дикого желания принадлежать на лице капитана лишь подливала масла в огонь. Командор прихватил за бедра, лишая маневра, и резко потянул на себя, входя до основания. Леви сдавленно вскрикнул и до крови закусил запястье, давясь глухим стоном. “Неужели порвал?” — короткая вспышка благоразумия в голове командора, но демоны брали свое, и он продолжал размашисто вколачиваться в безвольное, податливое тело. И, предчувствуя собственный скорый финал, Эрвин стиснул тонкую шею, ощущая, как мечется под ним Леви, сражается за спасительный кислород, а колечко мышц судорожно сжимается вокруг пульсирующего члена. Самый яркий оргазм в его жизни. Командор сидел, уронив голову на руки, оглушенный, опустошенный этим безумием, рассматривал своего капитана: рубаху он порвал в клочья, на шее следы от его пальцев, синяков — не пересчитать, а на бедрах, кажется, кровь. “Значит все-таки порвал” — отметил про себя Эрвин равнодушно, отчего-то не было ни чувства вины, ни жалости, ничего, лишь ровная тихая пустота. Впервые в жизни Эрвин ощущал покой: не было ни сумасшедшего наваждения, когда идеи толкаются в голове, жужжат адским роем, сводя с ума, ни жуткой смрадной трясины, и мыслей о тонком лезвии в миллиметре от яремной вены. Леви неловко попытался сесть, морщась от боли: — Так это было наказание? — Наказание? Нет. Это была награда. Разве не этого ты добивался? Леви молчал, а потом осторожно подобрался ближе и робко заглянул в глаза, словно боясь, что его могут оттолкнуть. Протянул руку и замер, не решаясь дотронуться. Он так и не научился просить, говорить о том, что ему нужно... Эрвин сгреб в охапку и прижал к себе своего капитана, неуклюже целуя в макушку. Он видел все, знал наперед — каждый поступок имеет последствия, и этот — тоже, но демоны внутри уже тихо нашептывали: “Неужели тебе не интересно, что будет дальше? Как далеко вы сможете зайти? Сколько еще он сможет вынести ради тебя?”