Луна-17

Такой красивый звук акустической гитары никак не должен был заканчиваться. Старая и потрепанная — такой и видел её Никита, совсем не желая принимать, что когда-то и она была новой и лакированной до блеска. Конечно, Вадим возил её на каждую смену с четырнадцати лет. Возможно, это даже гитара его отца, что так любезно мог отдать её вместо подарка на день рождения. Его пальцы были в мозолях от стальных струн, которые так и норовили иногда не прижаться и сфальшивить кое-где. Но даже так все пели, в особенности, конечно же, сам Вадим. Парень не слишком хорошо пел, чтобы казаться солистом какой-то местной группы, но он и не пел совсем уж плохо, чтобы уши сворачивались в трубочку. Скорее пел он будто с душой, от сердца, с чистой любовью или как там обычно говорят? Никита точно не знал, но это было что-то похожее. Но сам Комаедов и звука не пытался издать, всем своим видом показывая свою робость и застенчивость. Куда такому мусору, как он, пытаться петь со всеми, пытаться стать частью коллектива, который неминуемо сгинет и распадётся уже завтра и уже навсегда. Они никогда не встретятся вновь. Забудь, никогда и есть никогда. — Никогда… — Никита, ты что-то сказал? С тёплой улыбкой спрашивает слишком уж добрая Света, чуть придерживая парня за плечо. Девушка совершенно невинно хлопает ресничками, будто и вправду выжидает развёрнутый ответ на её вопрос, совсем игнорируя потрескивание костра и пение остальных. — А? Нет, Свет, ничего… На самом деле есть, что он должен был ей сказать. Он чувствовал, что точно должен был, а может даже обязан, рассказать ей. Ведь Света, необыкновенной доброты девушка, была чем-то значимым и ключевым к недостающему фрагменту надежды, что так бережно теперь заставляет его сердце биться. А есть ли эта надежда на самом деле? — Ладно… Но если что-то беспокоит, ты всегда можешь на меня положиться, ведь так? Так, Света, так. Но почему?.. Почему даже эти, казалось, слащавые до костей слова звучат как что-то правильное и истинное? Их маленький орлятский круг всё сидел, пока хрустели дрова, горели, сгорали. Огонь так согревал и так завораживал своими языками, красиво переливающимися в алые и золотые цвета, точно закат в этот же вечер, давно ушедший за горизонт. Да, это было что-то гораздо более спокойное, размеренное, что-то, что подходило стилю Никиты и его внутреннему состоянию. Только… Была ещё одна проблема, которую никак нельзя было сжечь в таком красивом пламени. — Вадим, спой ту самую песню… Света наконец начала принимать активное участие в их посиделке, как и должно было быть с самого начала. — Это какую еще? Ира прихмурилась, что её разноцветные брови съехали на переносице, а глаза забегали из стороны в сторону. Самая музыкальная и самая неординарная девушка на всей смене. Её яркие волосы, окрашенные в всевозможные цвета, с многим пирсингом и абсолютным стилем сразу стали её визитной карточкой и таким же поводом для усмешек от остальных. — Мы под неё еще когда-то медляк танцевали… Начинала уточнять светлокурая Света, немного краснея и отводя взгляд от как раз таки предмета, с которым она и танцевала этот самый «медляк». Никита невольно взял воздуха больше обычного, вздымая грудь и откидывая голову назад. Надо отвлечься, посмотрев на холодные звезды. Света вновь невзначай упомянула эту самую проблемную тему для них обоих, связанную с таким беспристрастным Вадимом, что совсем не придаёт этому внимания. Звёзды, горящие где-то в прошлом, возможно, уже и умершие и возродившиеся вновь… Когда-то, а точнее год назад, Света и Вадим были парой… Были сногсшибательной парой, если верить некоторым, что с ними тогда были в отряде. Казалось, их связывала красная нить судьбы из японских народных сказок, так они были едины и дополняли друг друга. Они всегда были вместе, но они никогда не казались той самой слащавой парой, что могла целоваться у всех на виду, они были выше этого на голову. Лёгкое придерживание друг друга и наполненные любовью глаза говорили за себя. Но только если верить глупой наивной Соне. Сложно сказать, зачем горит звезда, зачем она умирает, если возродиться через несколько лет, миллиард и миллионов лет. Но Соня не верит в любовь, её интересуют только книжки. Зачем ей говорить о какой-то любви? — А, точняк. Вадим резко вскрикивает. Почесывая затылок с отросшими каштановыми волосами, он смотрит на гриф, подбирая аккорды. Легче дать гитару в руки Иры, и дело в шляпе. Концерт и пляски вам обеспечены, но она совершенно не горит этим желанием, ожидающе посматривая на Хинатина, подпирая голову рукой. Все слишком сильно обращают внимание на Вадима, простого, до ужаса простого, парня из здешнего города, чуть смуглого от ежегоднопалящего солнца в Анапе. Чем он их всех так притягивает к себе? С глазами цвета пожухлой листвы парень больше дарил взгляд вселенской осенней меланхолии, нежели лучший участник смены. — У ночного огня под огромной луной… Он начал петь, внимательно перебирая каждый аккорд, чтобы не сбиться. Ночной огонь, говоришь. Даже здесь стоит маленький костёр, что как некстати подходит под песню, дарившую кому-то и когда-то любовь. Может, даже и хочется забыться здесь, раствориться, особенно смотря на такую яркую и полную луну, вышедшую по зову Вадима, точно в сказке. Луна, наверняка, с завистью смотрит на другие небесные тела. Те же звезды, такие яркие и красочные, дарящие свет и выделяющие энергию. Те же планеты живые или мёртвые ли, что имеют свои особенности. Но только у луны ничего этого нет. Луна — небесное тело, что абсолютно пустое и «неживое». Тяжело, невероятно тяжело не прокручивать каждый диалог с этим человеком, не вспоминать меланхоличный взгляд и яркую контрастную улыбку. Вадима нужно убирать из головы, словно его засосала чёрная дыра умершей старейшей звезды. Но один только взгляд не поменяет абсолютно ничего? Так и поддавшись соблазну, Никита наконец поворачивает голову к Вадиму. Поднимая взгляд с его ботинок, плавно перетекая на ноги, чтобы глянуть хоть раз за вечер в эти жухлые глаза. И самое главное в этом плане: встретиться с ними, всё также плавно отворачиваясь обратно к луне. Она же не увидит ничье смущение или восхищения. — Я тебя целовал у ночного огня… Губы начинают невольно дрожать, а глаза беспощадно колоть, но главное смотреть вверх, на луну. Вот черт. Конечно. Конечно, она подпевала ему. Все знали, что это их песня, даже будучи уже просто друзьями. Она только для них двоих, для той самой пары, танцующей под неё. Большая и бесформенная луна отражалась в больших и пустых серых, как сама поверхность луны, глазах. Больно ли? Не так, чтобы сильно. Обидно ли? Не так, чтобы бросить всё. Невыносимо ли? Да, абсолютно верно. Но не страшно. Завтра всё закончится. И больше никогда Никита не взглянет на простого парня из лагеря со старой гитарой и фенечками на правой руке. Это даже немного осчастливит Никиту. Больше никаких волнений, вечных перепадов настроения, никого странного оглушительного сердца, но… И не будет той прекрасной красоты, сражающей наповал и отбирающей воздух. Ошеломительное противоречие вновь охватывает горло. Кажется, начинает тошнить. Все начинают расходиться по своим комнатам, пока нервная Ника тянет Иру остаться с ней ещё посидеть тут. Наверняка, они точно также не хотят расставаться и хотят лишь остаться здесь навсегда. Но этому никогда не бывать, подумал бы Никита в начале смены, когда только встретил лежащего на траве Вадима, мирно посапывающего под солнечными лучами. Но сейчас всем хочется, чтобы это лето стало бесконечным, а завтрашний день не стал последним. Нет, лучше убежать, чем задыхаться от парня на соседней кровати в их последнюю ночь. Лучше пусть море съест эту летнюю тоску. Ведь море тихое и успокаивающее, то, что надо больному парню в эту летнюю ночь. Теплый летний бриз, последний на этот год, обдавал прохладой, протрезвляя липкие несуразные мысли. Сердце спокойно, дыхание ровное, внутри всё замерло. Трезвость должна восторжествовать над глупыми чувствами. — Да почему я такой? Кто бы знал ответ на этот вопрос. Холодное, упавшее на пол, одеяло вместе с подушкой около пустой постели, наверняка, уже совсем остыло от человеческого тепла. А круглая луна всё никак не хотела садиться за горизонт, освещая маленькую лагерную комнатушку для пятерых Да в душе тоже как-то пусто, как и на самой луне. Там же совсем никого-никого? — Эй, Никит… Он пришел к нему. Зачем? Почему? Ужасно. — А-а? Вадим? Нет, только достигнув умиротворения, этот человек снова разжигает костер для сожжения. — Ты что, делаешь в такой поздний час здесь? Надо выспаться, вам ведь завтра на поезд… — А, поезд… Пронзительный вой поезда оглушил и заставил вернуться в реальность, в довольно грустную реальность, которую никогда не хочется осознавать до конца. Плачущие девочки, крепко обнимающие друг друга, и должны быть в этой реальности и на этом месте, на этой платформе рядом с поездом дальнего следования. Только Никита казался чужим и неправильным здесь: одиноко стоящий парень, смотревший куда-то сквозь воздух, а может сквозь пространство и время. Не то, что веселый Вадим подбадривающий всех и прощающийся абсолютно со всеми, ему не надо никуда ехать — он местный. Есть ли вообще смысл во всём, что они делают? Плачут, страдают, обещают никогда не забыть, словно что-то действительно плохое произойдет, если они забудут имя какого-нибудь парня из лагеря. Например, Никита… Из ещё одной мыслительной волны белокурого парня выводит тот же самый Вадим. — Ну и почему ты вновь стоишь один? Хотя это уже не так важно, да? Брюнет как-то странно улыбается, виновато смотря на ботинки Никиты. Лишь бы запомнить всё, что сейчас есть на Вадиме, остальные не важны. Важно даже только его прекрасное лицо с маленькой горбинкой на носу и длинными темными ресницами, чуть поджатые от волнения тонкие губы, которые потом всё равно растягиваются в великолепную улыбку. Метеор замечен в близком расстоянии от небесного тела. Зеленые глаза наконец смотрят прямо в безжизненное болото глаз Никиты. Кажется, у Вадима в глазах падают звезды. Метеорит встречается с разряженной атмосферой луны. Теплые руки обвивают тело Никиты, а лицо становится слишком близко к его. И… Бам. Метеор встретился с поверхностью луны. Конечно, его холодные губы сами подаются навстречу разгоряченному Вадиму. Это нельзя было назвать страстным поцелуем, какие описывают обычно в женских секс-романах. Этот поцелуй скорей был его прощанием, кротким, теплым и искренним прощанием, пока маленькая записка была положена в карман зеленого плаща. Под пристальным взглядом Светы, кроме которой даже никто и не заметил, это казалось ещё более волшебным и бесконечным продолжением бесконечного лета. — Прощайте! Мы вас никогда не забудем! — Спасибо за всё! До свидания! — Ира, прощай! — Я люблю тебя, помни! Все эти возгласы и крики в окна поезда, все признания и обещания… Почему они так прекрасны и так рвут душу изнутри? И только Вадим стоит и машет рукой одному единственному одинокому Никите. Ты должен кричать вместе со всеми, а не быть меланхолией, спрятанной в твоих глазах! Даже со всеми слезами на глазах все успокоились спустя полчаса, может и больше, конечно. Пейзаж за окном мелькал верхушками пушистых деревьев, пока рука не нащупала клочок бумаги в кармане. Никита… Я никогда не смогу забыть всё то, что ты мне сказал и всё то, что заставил ощутить за эту смену. Спасибо тебе за всё. Хоть мы с тобой так и не смогли общаться и насытиться нашим общением сполна, я помню, что было вчера и не забуду этого, обещаю. — Я тебе признался! Тебе должно быть противно или хоть как-то не комфортно рядом со мной! Такой мусор, как я не достоин хорошего отношения после таких слов! — Хватит! Мне надоело, что ты говоришь так! — Почему? Моё сердце прямо сейчас выпрыгнет, а воздух закончится в легких, если ты прямо сейчас не отвергнешь меня! Но на это Вадим лишь схватил того за руку, притягивая ближе со всей силы. Глупый подростковый поцелуй с горячим дыханием и большим количеством слюней, противность да и только, но не для этих двоих. Ты можешь задаваться вопросом: «Зачем ты делаешь это?» или « В чем смысл всего это цирка?». И ответить я не смогу, такой я, совершенно простой, обыкновенный, как самый обычный человек. Мне просто захотелось сделать это, вот я и сделал. Глупо, не правда ли? Остывающий песок от дневного зноя мягко переливался из руки в руку Никиты, что так играл с ним, пока некоторые песчинки летели прямо в лицо от поднявшегося ветра с моря. Вадим сидел рядом, тихонько наблюдая за отражением луны на морской глади, всё колеблющийся от местного течения. — Почему луна так одинока? — Глупый вопрос от такого простого парня, как ты… Ответил сразу же белокурый, оставив песок в покое. — Потому что никто на ней не живет… И сам же продолжил Никита, притягиваю ноги к груди, будто съеживаясь от страха. Но… Есть одна просьба, которую я так и не смог попросить выполнить тебя. Мой отец один из группы диспетчеров, обслуживающих Байконур. Совсем скоро будет отправлена Луна-17 вместе с Луноходом-1. Её запуск состоится 10 ноября около 14 часов дня, если всё пройдет гладко. И единственной моей просьбой станет посмотреть на Луну в ночь перед запуском и Луну после. Сам отец писал мне, чтобы я так сделал. — Ты так действительно считаешь? — Конечно. Луна каждый день озаряет наши ночные улицы, маня к своей холодной персоне. Никита так легко отвечал, будто уже отрепетировал такой исход беседы. Может быть и так, наверняка, может. — Ты и вправду необыкновенный… Сказал как-то мечтательно Вадим, тихо посмеиваясь. Он слишком простой, чтобы говорить так, необыкновенно простой. Но, похоже, он также, как и Никита, так мечтательно живет, смотря на луну. Как думаешь, луна стала счастливее, когда наконец люди обратили на неё действительно должное внимание? А на обороте записки лишь кривое имя с датой их отъезда из лагеря.