Арлекин

      В студии Вадим частенько засиживается допоздна. В конце концов, он для того её и создал, чтобы можно было работать, не отвлекаясь на жизнь снаружи. Полное погружение в работу, так сказать. Зимой темнеет рано, не поймёшь, вечер ещё или уже ночь. Верхний свет погашен, чтобы не мешал, не терзал и так уставшие глаза, лампы на столе и торшера у дивана вполне достаточно. Музыканты давно ушли, и Самойлов в одиночестве пялится в монитор уже который час. Иногда курит в окно, вытащив батарейку из датчика дыма на потолке, чтобы не слушать мерзкий писк после каждой сигареты. Снова возвращается за стол, прокручивая десятки раз отдельные дорожки записи. Барабанит пальцами по губам в задумчивости. Не слышит шагов в коридоре, оборачивается, только когда входная дверь хлопает, впуская гостя.       На плечах Глеба мокро блестят снежинки, волосы взъерошены, то ли специально, пальцами, то ли случайно, ветром, – не разберёшь. Под недоумённым взглядом брата он снимает куртку, бросает её на диван.       – Привет, – стреляет глазами и растягивает губы в улыбке.       Вадим встаёт, подходит и протягивает руку. Глеб пожимает, не мешкая, крепко вцепляясь пальцами. Сверкают глаза, губы подрагивают в едва сдерживаемой ехидной улыбке, пока они стоят рядом впервые за долгое время.       – Зачем ты пришёл? – Вадик возвращается за стол, увеличивая расстояние между ними до безопасного – как морально, так и физически.       – Ты мне совсем не рад? – притворно удивляется Глеб, капризно кривя губы.       – Твой тон не похож на тот, с которым приходят мириться.       Тут он прав. Глеб нарочито весел, чрезмерно игрив, напоказ счастлив. И это никак не вяжется с ситуацией. Скорее, заставляет заранее готовиться к крупной ссоре.       – Ну что ж, как могу, как могу, – Глеб театрально разводит руки в стороны, даже не собираясь отвечать.       Самойлов-старший уже отвык от того, каким невыносимым бывает его брат, он устало вздыхает и отворачивается к монитору – может быть, если игнорировать, то он быстро наиграется, заскучает и уйдёт. В детстве срабатывало. Вадим терпеливо ждёт, кликает мышью, делая вид, что всё его внимание занято работой.       Глеб обходит студию, разглядывая висящие на стенах фотки, трогая гитары и технику, потом плюхается на диван, проглядывает лежащие на журнальном столике бумажки, по-хозяйски перебирает документы. Становится скучно, и он затихает. Наступившая тишина заставляет Вадима насторожиться. Вот, сейчас он должен свалить. Но шаги раздаются не по направлению к выходу. Упрямство – их фамильная черта.       Глеб склоняется над братом, через плечо заглядывая в монитор, тычет пальцем в экран:       – Это что за трек? Ты что, написал что-то? – он пытается вырвать у Вадика мышь, чтобы нажать на плей.       – Глеб, – Вадим всё ещё спокоен, он перехватывает руку брата, мягко отстраняет. Улавливает запах алкоголя, такой привычный, будто заменяющий младшему парфюм.       – Чего? Тебе жалко, что-ли? – Глеб усмехается. В его глазах безумный блеск, которого Вадик не видел очень давно. – Ты же брат мой! – он лезет обниматься, трётся щетиной о чужую щёку.       – Блять, Глеб! – Вадик выскакивает из кресла, стряхивая с себя младшего. – Да что с тобой? Ты же ненавидишь меня, забыл? Что тебе нужно?       – Я? Ну что ты, что ты, что ты. Да как я могу? – он издевательски смеётся в голос, игнорируя все вопросы, акцентируясь на главном. Вадим смотрит непонимающе, хмурится, начиная закипать. Повторяет:       – Зачем ты пришёл?       – Я что, уже и прийти просто так не могу?       – Не можешь, вообще-то.       Глеб отворачивается, смотрит в стену, строя из себя оскорблённую невинность, не торопясь прояснять свои намерения, зная, как бесит этим. Делает это намеренно, точно бьёт по оголённым нервам. Вадим сжимает кулаки, стараясь успокоиться.       – А выпить у тебя есть?       – Нет.       Младший Самойлов кидает на брата насмешливый взгляд прищуренных глаз, заставляя Вадима со вздохом достать из-под стола едва начатую бутылку виски.       – О, прям как для меня, – бормочет Глеб, прикладываясь к горлышку.       – По-моему, тебе и так достаточно.       Вадик всё ещё пытается докопаться до сути, направить бессмысленный разговор в нужное русло, но Глеб только отмахивается.       – Отвык? – смеётся.       – От бухого придурка под боком, которого нельзя ударить и вышвырнуть, потому что он твой брат? Пожалуй, да, – старший складывает руки на груди, смотрит серьёзно, умышленно позволяя себе грубости.       Эта шпилька проходит мимо. Глеб едко ухмыляется:       – А ты ударь, чего уж там, а то серьёзный больно.       – Ох, доведёшь ты меня, – вздыхает Вадик, пока Глеб снова глотает вискарь прямо из бутылки – кадык ходит под белой кожей. Вадим не одёргивает, ждёт, когда бутылка опустится, и выхватывает её из руки брата. Немного виски плещет Глебу на пальцы, и он, смеясь, облизывает их, пока Вадим прячет бутылку.       – Ну?       Самойлов-младший поднимает брови, широко распахивает глаза в наигранном удивлении.       – Чтоб тебя, Глеб! Ты можешь ответить хоть на один вопрос?       – Я пока не услышал ни одного стоящего, – он произносит это так чётко и спокойно, как будто совершенно трезв, аж режет слух.       Он играет. Вадиму ничего не остаётся, кроме как принять правила, которые ему не объяснили, игры, в которую он совсем не хочет играть. Он не торопится, обдумывает варианты. Хоть и понимает, что брат даст ему сколько угодно шансов. Иначе бы не пришёл. Иначе не терзал бы его так настойчиво.       – Ты хочешь назад? – спрашивает осторожно.       – Смеёшься? К тебе под крылышко? Да ни за что! Я хочу вперёд.       Вадим совершенно не расстроен промахом. Он и сам бы, наверное, не хотел возвращать всё назад. Его всё больше бесит этот разговор. Но теперь ему хотя бы отвечают прямо.       – Ты стал такой скучный, Вадик, – Глеб не даёт опомниться, кривляется и театрально машет руками. – Посмотрел бы на своё серьёзное лицо. Помнишь, каким ты раньше был? Ух, похлеще меня отрывался! И что сейчас? Старость, что-ли? Тебе, может, закинуться надо? Глядишь, опять классным парнем стал бы. Хочешь, джанка тебе достану, как в старые…       Вот это он зря.       – Ох, вот можешь же, когда захочешь, – почти восхищённо тянет Глеб, прижимая ладонь к обожжённой пощёчиной щеке. – Начинаю узнавать дорогого братика.       Он опять улыбается, и это раздражает.       Самойлов-старший обхватывает ладонью шею брата, грубо притягивая к себе, пригибая. Глебу неудобно, но он не вырывается, только цепляется пальцами за тонкий свитер на груди Вадима, чтобы удержать равновесие, и выворачивает голову, чтобы смотреть в глаза.       – Я последний раз тебя спрашиваю, – рычит Вадик, – чего ты хочешь?       Глеб мог бы сказать, что, собственно, уже получил, что хотел. Но он только глупо улыбается. И смотрит во все глаза. Знает, что поплатится, помнит, где грань. Но остановиться сейчас не может.       От удара на мгновение темнеет в глазах, он дергается, но не падает, ведь всё ещё держится за Вадика. Даже расстраивается, понимая, что удар был так себе, едва в полсилы. Солёная капля скатывается к губе, и Глеб хлюпает носом, слизывая кровь. Поднимает голову, успевая заметить тень испуга в глазах напротив. Но – лишь тень, снова сменившуюся раздражением, как только Глеб выровнялся.       – Отцепись, – Вадим стряхивает с себя младшего брата. – Свали, Глеб, по-хорошему прошу.       Глеб делает пару шагов назад, рукавом вытирает кровь с лица, оставляя на коже разводы.       – Да ты как-то плохо просишь, – усмехается, – ты попробуй ещё.       – Глебсон, – Вадим делает шаг вперёд, – у тебя инстинкт самосохранения напрочь бухлом отшибло, что ли?       – Подозреваю, что у меня с ним всегда проблемы были, увы.       Вадим медленно идёт к нему, заставляя машинально отступать. Не то чтобы очень страшно, но, вообще-то, и страшно тоже. Возраст и худоба добавили резкости вадимовым чертам. Он весь стал незнакомо-острым. Глубокая морщинка между бровями, короткий ёжик волос на висках, гневно сжатая линия губ – то, чего видеть не хочется. Глеб пятится, пока диван не толкает его под коленки. Есть соблазн рухнуть на него, но что-то перспектива смотреть снизу не слишком вдохновляет.       – В чём подвох? – голос Вадима звучит резко. – Хочешь, чтобы я наставил тебе синяков, а ты потом меня этим шантажировать будешь? Пойдёшь в полицию? В прессу?       Глеб закатывает глаза:       – Что за бред ты несёшь. Ещё скажи – в суд пойду, как будто мы там ещё не были, – он смотрит на пятна крови на своём рукаве и посмеивается.       – Что тогда? – Вадим коротко толкает в грудь, и младший Самойлов неуклюже валится на диван.       – Ого, подоминировать захотелось? – лениво улыбается, упираясь затылком в мягкую спинку.       Вадим склоняется, опираясь руками, совсем низко, близко, лицом к лицу.       – Всё больше хочется прибить тебя, – цедит он сквозь зубы.       – О, – Глеб переходит на шёпот, а его глаза заметно темнеют, – давай же.       От его слов по хребту бегут мурашки. Вадиму будто срывает стоп-кран, он вздёргивает младшего за ворот свитера, так легко, словно тот всё ещё школьник, которого старший брат за шиворот вытаскивает из очередных неприятностей. Глеб хватается за его руку, пытаясь поймать равновесие, но его уже толкают к стене. Удар спиной выбивает воздух из лёгких, зато получается не запутаться в ногах, опереться хоть на секунду, перевести дух. Самообладание подводит, и Глеб инстинктивно отворачивается, вжимая голову в плечи, когда краем глаза замечает замах. Смазанный удар приходится на висок, а от следующего удаётся закрыться рукой.       Он мог бы ударить в ответ. Это далеко не первая их драка, и чаще именно Глеб первым кидался на брата с кулаками. Но прямо сейчас он не хочет. Вместо этого – болезненно наслаждается. Не болью, нет. Чужими эмоциями.       Глеб сгибается от толчка в солнечное сплетение, прикусывая нижнюю губу. Чувствует пальцы у себя в волосах и ждёт удара коленом в лицо почти с нетерпением. Но в этом Вадим его разочаровывает, в последний момент передумывая и вместо этого толкая вниз, заставляя упасть на четвереньки. У Глеба снова льёт из разбитого носа – наверное, от резких движений открылось кровотечение, – теперь сильнее, капая на пол.       Вадим смотрит сверху, тяжело дыша, на то, как младший брат усаживается на колени, прижимая рукав к носу. Такая покорность бьёт по старшему чувством вины, заставляя остановиться, ведь избиение – это не его стиль. Стоило только немного спустить пар, и он уже жалеет о том, что сделал.       – Ты этого добивался, что ли? Чтобы мне стыдно стало? – он садится на корточки рядом.       – Отчасти, – Глеб запрокидывает голову, пытаясь остановить кровь. – Меня радует, что ты наконец начал думать.       Они разговаривают, как ни в чём не бывало. Это абсурдно, но так привычно, что вызывает одновременно вспышку недоумения и ностальгии. Странно чувствовать столько всего одновременно.       – Хотел вывести меня на эмоции, – скорее утверждение, чем вопрос.       Глеб кивает и улыбается, весь перемазанный кровью, нелепо счастливый, довольный тем, что его братец наконец догадался.       – Бинго.       Вадим качает головой, хмурится и тянется пальцами к глебову носу, пощупать на предмет перелома.       – И зачем?       – Соскучился, – бурчит Глеб Вадику в ладонь, и тот улыбается против воли.       – Кретин. А просто сказать нельзя было?       – И как бы я тебе сказал? – младший из братьев нервно повышает голос. – «Привет, Вадик, меня достало, что перед камерами ты всегда такой спокойный, такой правильный, будто я не вызываю у тебя никаких эмоций, кроме сожаления, будто тебе плевать на всё это дерьмо»? А кроме как на экране я тебя и не видел.       – Ну приехать же можно было…       – А, ну да, я когда приехал сейчас, сразу заметил, как сильно ты хочешь со мной пообщаться, – едко заявляет Глеб, выпуская наружу нотки обиды.       Вадим молчит, принимая свою неправоту. К тому, что с Глебом бывает сложно, он давно привык. Но вот то, что и сам не сахар… Он встал, провожаемый взглядом брата, порылся где-то на столе. Вернулся, протянул Глебу пачку бумажных платочков.       – Извини за это… – Вадик неопределённо махнул рукой, отводя взгляд.       – Да плевать.       Самойлов-младший поднимается с пола, промакивает салфеткой нос, запрокидывает голову. Выглядит он неважно. Да и с чего бы?       В тишине слышно, как где-то далеко за стеной кто-то разговаривает, гулко стучат шаги. Постоянный и привычный гул машин за окном вылезает на передний план. Курить хочется смертельно.       – Ну, пора бы и честь знать, – преувеличенно бодро заявляет Глеб, скидывая оцепенение, и подхватывает с дивана свою куртку.       – Постой, – Вадим хватает брата за локоть, разворачивает лицом к себе, ехидно улыбается. – Ну куда ты пойдёшь такой красивый?       Вадик облизывает подушечку большого пальца и трёт подсохшее бурое пятнышко на щеке Глеба. Скорее ради самого прикосновения, чем действительно надеясь исправить ситуацию. Глеб молчит, никак не реагируя. Он впервые за вечер действительно выглядит самим собой, будто сняв колпак арлекина. Смотрит куда-то мимо, поджав уголок губ. Растрёпанный, усталый, неуловимо чужой и в то же время слишком близкий, заученный до малейшей чёрточки, каждого оттенка эмоций. Тот самый, с которым делили пополам, которого всегда ощущал плечом. Которого потерял так внезапно, что поначалу даже не заметил потери. А когда заметил, впал в отчаяние. И возненавидел.       Вадим бездумно наблюдает, как его собственная ладонь привычно скользит на затылок младшего, зарываясь пальцами в короткие волосы. Глеб с силой моргает, будто стараясь скинуть с себя сеть наваждения.       – Тебе больше нечего забрать у меня, – бормочет он еле слышно. – Видишь, совсем ничего не осталось.       Пальцы на затылке давят сильнее, заставляя сфокусировать внимание. Вадик улыбается.       – Ну почему же? Ты – остался.       Он тянет брата к себе, проводит языком по чужим губам, пробуя на вкус давно забытый коктейль из крови, виски и Глеба. Если отбросить ту грязь, что они умудрились вылить друг на друга за последние годы, то можно вспомнить, что до ненависти было что-то ещё. Нужно просто поискать.       – Не слишком ценный трофей, – Глеб презрительно дёргает уголком губ, стараясь держать лицо, но Вадим замечает, как дрожат его ресницы. Самойлов-старший качает головой:       – Слишком своевольный. Но я возьму.