белые нитки

      И в какой-то момент белые нитки рвутся проводами-вспышками. Пальцы, чертившие звёзды в небе, замирают, а может, это небо под ногами ломается, тёмными родинками рассыпаясь несуразно.       Белыми нитками опутывается — грубо, неровными стежками — жаркое и мягкое, как в детстве, хотя и дырявое одеяло дремоты. Сердце тоже протыкается, глухо и глупо пропуская удары один за другим. Воздух бусинами срывается с перил-пролётов, вгоняется под кожу, в синие дорожки на запястьях. Стрелки вен оживают-кипят.       Белыми нитками — крестик за крестиком — зашивается саван, но темнота не наступает. И это ещё больнее, чем то, что умеют делать иголки.       Комната ужасно светлая, лампы выжирают глаза, и всё здесь покрыто чем-то уродливым. Это переполняет силуэты, окружающие его, разливается по плитке и, наверное, он сам становится частью этого. Взгляд не фокусируется на предметах, а крики тела оглушительны.       Но всё это больше не имеет значения.

***

      Ему не дают даже подойти к Иззи, дотронуться до него, успокоить: шептать что-то тихо-тихо, и укачать на руках, как ребёнка. Сол исступлённо верит, что им обоим это нужно, бормочет вполголоса, даже когда в восьмой раз слышит, что у Стрэдлина сломаны руки-ноги-шея… У него вообще много чего сломано, и когда-нибудь Сол с каким-то отчаянным любопытством задумается, было ли ему больно.       Где-то на кромке сознания ненавязчиво появляется мысль о единственно возможном окончании событий — милый, хороший Иззи появился на очередной жизненной трещинке Сола. Он привязался к нему маленьким узелком-бантиком, когда вся его жизнь «до» была подчинена законам сопротивления и отречения; когда точка невозврата уже была позади; и когда эта привязанность достигла своего апогея — ну, каждый вдох без него был подобен яду — Стрэдлин ушёл.       По-мальчишески глупо, по-пророчески-поэтично, оставив кривоватое напоминание о судьбе существ ему подобных.       Но Солу хватает ума не говорить об этом вслух.       Бросаться на стены и драть обои он будет дома, завывая и ненавидя себя за то, что не смог быть рядом. Заливая внутрь алкоголь, вдыхая пары никотина, такого горького; глотая слёзы — цветочную воду из опрокинутого стекла. Вертя иглы-лезвия в пальцах, неудачно преодолевая желание тушить о себя окурки; наивно-юношеские, циничные попытки кромсать бедные руки.

***

      Иззи здесь, рядом.       Если бы он мог говорить — а его могли услышать, он много чего хорошего сказал бы этому идиоту. Но голос у мёртвых слушается плохо, а до живых не доходит вообще. От этого становится грустно и больно, когда он пытается достучаться до Сола своими изломанными руками.       Кто-то сверху — Иззи не объясняют, кто именно — пробивает в космосе ещё пару дыр, чтобы связать его с Солом белыми нитками. Так уж устроено там, и выбора не остаётся: он потерян и обречён болтаться здесь, между пространствами, в каком-то реальном безвременьи. Иногда нитки рвутся, и приходится их долго и терпеливо зашивать, укалывая пальцы.       Иззи Стрэдлин — конченый эгоист, и ему плевать на жизнь земную, но нитки, держащие его, удушающе натягиваются на горле, так, что крик застывает, и он всегда чувствует, когда Сол пытается что-то ещё придумать, что сделать такого с собой.       Слэш — трудный подопечный, и Иззи хочется выть от боли и досады, когда лезвия — случайно! — протыкают кожу, иглы неумело даже после стольких раз вгоняются в кисти, а пепел сыпется на колени. Связанный белой нитью Стрэдлин злой и холодный, но он — превозмогая страдания, конечно! — продолжает хватать Сола за плечи, ломать ножики, тушить сигареты, разбивать лампы — уже просто так. А ещё рисовать похабщину на запотевших окнах.       И он привыкает. Привыкает бросаться вперёд Сола, держать его за руки призрачными пальцами, захлопывать дребезжащие окна, шептать что-то успокаивающее, забирая всю-всю горечь. Хотя Иззи очень старается, держится как может: душит своё желание броситься на пол и позорно разреветься; Сол не видит, как Стрэдлин корчится от боли каждый раз, когда не даёт ему навредить себе. И это становится почти нормальным: Иззи дрожит и забивается в угол сознания, зажмуривается, закрывается и готов скулить по-собачьи в моменты особенно ужасные.       Он кричит громко, и в первый раз сдаётся. Губы кривятся в страдальчески-болезненной гримасе. Он умоляет прекратить, размашисто мажет на зеркалах немыслимые послания, распутывает узлы ниток, он связан, руки путаются, как у подрезанной марионетки. Он оставляет послания одно за другим, и вздохи Сола бьют больнее, чем то, что умеет делать собственное отчаяние.       И Сол вдруг слышит чей-то отчаянный вопль — или видит: может, лицо Иззи в момент смерти, а может, перед ним на мгновение появляется... заплаканная, измученная, растерзанная душа, обмотанная какими-то лохмотьями ниток.       Ночью он сминает простынь и в первый раз не пытается причинить себе боль, а только шепчет хриплые извинения-просьбы, уткнувшись носом во влажную подушку. Размазывает слёзы по щекам, срывается на крик, его трясёт, он просит прощения за то, что его не оказалось рядом в тот момент страшный.       Стрэдлин грустно смотрит и лежит на матрасе, на своей половине; обнимает Сола, гладит его по волосам, чтобы тот наконец-то уснул.       Со временем и Слэш привыкает.       Привыкает к тому, что за спиной можно увидеть тень иногда, и что в новых пачках не хватает пары сигарет, на кафеле мыльными разводами остаются значки-чёрточки, а сны — пустые-пустые.       Иззи рядом в хорошие дни, — и он даже улыбается — когда хочется смеяться и сыпать шутками из рукавов потёртых рубашек, вкладывать их огоньками зажигалок в руки и держать-согревать. Он тихонько подсказывает нужные строчки-ноты, уютно устраиваясь за усилителями. Прячет боль в уголках рта, шепчет фразы-небылицы, тенью пробираясь в сны, тёплым янтарём отпаивая-согревая, колокольчиками играя на струнах. Иногда он пытается подыграть Солу одну из новых мелодий, чтобы тот совсем не забросил инструмент. Или подпевает, если есть настроение: а потом Слэш не может вспомнить ни мотива, не слов. По вечерам внутри становится пусто, он прячет все свои солнца-звёздочки, тогда Иззи немного талый и в белых трещинках ниток. Но он сильный, и есть для кого…       Иззи рядом в плохие и грязно-пасмурные дни, когда рвутся струны-нитки, когда трясутся руки, когда опустошение переливается через края, когда Сол выкуривает из лёгких всё, выжигая узоры и имена на кончиках пальцев. Когда путанные мысли вгрызаются в прогорклую землю, покрытую инеем. Стрэдлину хочется вцепиться в Слэша, усмирить его как-то, но резкая боль сбивает с ног, бьёт без предупреждения, он падает, и встать слишком тяжело.       Девятого апреля Сол распахивает окна и тупо смотрит, как треплются влажные занавески. Поднимает глаза и произносит в высоту какие-то фразы: их Стрэдлин, сидящий на подоконнике и болтающий ногами, расслышать не может. Да и не очень-то хотелось.       Иззи всё ещё рядом, даже когда Слэш обрывает все нитки, рвёт-режет, даже когда ни один разряд и ни одна иголка не могут заставить биться их общую половинку сердца. Он бьёт стекло в брызги, сидит у изголовья, сжимая распятие, шепча громко молитвы странные — до побелевших пальцев, до крика — видя, как Сола раскурочивает что-то тёмное и уродливое. Кто-то из них умирает не в первый раз, а Иззи…       Иззи захлёстывает темнота, он может почувствовать, как чьи-то руки закрывают его глаза, проводят по мокрым щекам, накрывают-укутывают тёплым тяжёлым одеялом, и падает в выстраданное небытие.

***

      Он приходит в себя в ужасной белой комнате. Что-то пищит-дёргается, и очень тревожно. Повсюду нитки — нет, трубки — и из живота тоже торчат трубки, как цветы из вазы, канюли щекочут нос, а руки чешутся от иголок — привычно. Жуткая, липкая слабость-усталость. В глазах мутно, голова раскалывается от мерного тиканья приборов. Бесконечно уставшее сердце тихонько дёргается под лезвием — удар за ударом.       Иззи чувствует себя куклой сломанной.       Тело истрёпанное, — оно больше не кричит, разве только постанывает тяжко — неловкое-неподатливое, сложно открыть глаза, сложно сделать вдох-выдох. Ни один кусок его не слушается, или не хочет слушать, долгая и тупая боль непримечательно разливается по костям. Язык слабо ворочается, и изо рта вырывается слабый хрип и бульканье.       В поле зрения мгновенно попадает кудрявая шевелюра. Пальцы касаются щёк, губы тоже. Сол склоняется над Иззи; мнёт волосы, целует, целует осунувшееся лицо — фиолетово-розовое, как у только что родившегося ребёнка — соблазнительное зрелище. И бормочет что-то очень глупое, от чего можно только поморщиться и отвернуться, но вот почему-то получается только улыбка уголками рта. — Чёрт, чёрт, Джефф, Изз, солнышко…       Иззи как-то бессмысленно смотрит в пустоту, хнычет сипло, чуть шевелит пальцами. Сол суетится немного — пытается поправить подушку или вытереть ему рот — слюни, как у псины. Стрэдлин снова пытается что-то сказать, но это стоит слишком больших усилий. Сол живой…       Наконец он уже привычно перехватывает движение пальцев — иззина рука холодная, и колечек на ней нет, и можно прощупать венки, от капельниц-уколов вздувшиеся.       И тогда Стрэдлин цепляется за него так крепко, как может, потому что… ему страшно отпустить-уйти-убежать снова. Где-то под кожей рвутся белые нитки, и дышать становится чуть свободнее — а может, это из-за всех этих приборов сложных.       И у него наконец-то хватает сил — легонько, совсем немножко, — приподнять голову и коснуться губами щеки, пахнущей табаком, больницей и кофе.