Adversa Fortuna

Накахара идёт осторожно, мысленно отсчитывает шаги. Пятьдесят пять… пятьдесят шесть. Семьдесят шагов прямо, а затем — свернуть на право. Главное — это не сбиться со счёта. Он внимательно вслушивается в уличный шум: голоса людей, звуки приезжающих машин. За двадцать два года жизни он научился ориентироваться в пространстве, не видя происходящего, не хуже зрячего. Маленький Чуя часто спотыкался, ударялся о что-то, терялся в пространстве и начинал плакать. Родители заботливо заклеивали ранки сына пластырем и старались его успокоить. Они говорили, что его недуг — не на всю жизнь, что Чуя, когда подрастёт, встретит свою родственную душу и исцелится. И мальчик ждал, надеялся. Он мечтал, что когда-нибудь он встретит того человека, который будет способен вырвать его из этой анархии темноты, в которой он был рождён. Накахара никогда не видел яркого солнечного света, зелёной листвы на деревьях или прибрежных скал, поэтому очень удивил родителей, когда изъявил желание рисовать. Но всё-таки каприз ребёнка был исполнен и было куплено всё необходимое. Сначала ничего особо не получалось. Оно не удивительно. Ведь где это видано — слепой художник? Краска стекала, смешиваясь, образуя чёрный и пачкала тонкие руки. Чуя обладал отличной фантазией. Он внимательно слушал, как родители описывали ему то или иное место, на ощупь изучал форму предметов. Он прекрасно знал, что небо голубое, как его глаза, его волосы — рыжие, подобно ярко-оранжевым апельсинам. Правда, он понятия не имел, как выглядят эти «голубой» и «оранжевый». Пытался представить — но бестолку. Впрочем, тюбики с краской все были помечены, чтобы слепец не перепутал цвета. Вот и сейчас Накахара шёл по улице, зажимая под мышкой мольберт и краски. Полагался в основном на слух, лишь изредка проводил свободной рукой по какой-нибудь поверхности. Молодой человек уже привык жить в вечной темноте, но в глубине души он всё ещё надеялся встретить того самого, кто спасёт его и кого спасёт он сам. Тридцать шесть…тридцать семь… Пришёл. Он остановился, устанавливая мольберт и подготовливая все необходимые художестенные принадлежности. Он любил рисовать на улице и уже долгое время располагался в одном месте. Там было не очень много народа, а ещё каждый день кто-то чудесно играл на скрипке.

***

Иногда, Осаму даже не был уверен в том, что дышит. С самого рождения его окружила вечная тишина. Ничего не слышит, ничего не может произнести. Мягкой ладонью тишина поправляла беспокойные кудри на виске. Словно насмехаясь над недугом мальчика, ему наняли репетитора и стали обучать музыке. «Тоже мне, нашли Бетховена». Так он думал, но всё-таки продолжал заниматься. Ему купили прекрасную скрипку и мальчик, кажется, даже был от неё в восторге. Вечные репетиции. Струны рвались, больно хлестали его по рукам. Сначала это вызывало слёзы, но вскоре мальчик привык. Бемоли разносились по небольшой квартире. Через тернии — к звёздам, через режущие слух звуки — к прекрасным мелодиям. Через какое-то время юноша начал играть на улице. Изначально бродил с места на место, но затем нашёл одно. Само по себе оно не было чем-то примечательно — довольно серое и невзрачное, с малым количеством людей. Оттого становилось интересно — что же приводит сюда каждый день того рыжего художника?

***

Чуя слушал мелодии каждый день с наслаждением. Он не был большим поклонником скрипки на самом деле, но эта музыка его действительно чем-то цепляла. Он слушал чудесные звуки и полностью уносился в свои мысли, находя там сюжеты для новых картин. Он всё чаще начал думать о том, что надо бы подойти к скрипачу и выразить свои эмоции, которые вызывает его игра, сообщить ему, что музыки прекрасней Накахара, пожалуй, не слышал. И это не было бы приувеличением. Он был намерен сделать это сегодня. Особенно внимательно вслушивался рыжий в звучание скрипки, желая точно определить местоположение музыканта, чтобы не повернуться к нему боком, не «смотреть» куда-то мимо него, но… — Так это правда, что он глухой? — раздался где-то неподалёку женский голос. — Да, — отозвалась вторая женщина в ответ, — Так и есть. Ни за что бы не подумала, он так хорошо играет! — Глухой музыкант, — протянула её собеседница, — Звучит, как название для какой-то сатиры. — Точно, точно, — поддакнула вторая. В груди у Чуи что-то сжалось, а в горле будто бы образовался комок. Глухой. Он играет, но сам этой музыки не слышит. Это так… печально? На какой-то миг рыжий даже забыл про свой собственный недуг. Но лишь на миг. Через несколько секунд он вдруг спохватился. Если скрипач не слышит — то как сообщить ему, что звуки его скрипки — волшебны? Он стоял в задумчивости и со стороны выглядело, будто художник просто рассматривает своё творение. Ниспадающие на лицо рыжие волны волос не давали разглядеть ту гамму эмоций, какая отобразилась на нём за считанные секунды.

***

Дазай приходил сюда каждый день ради него. Он играл на скрипке, а сам любовался художником, что располагался неподалёку. Его картины были не совсем обычны, но шатену они нравились. Было в них что-то такое, из-за чего хотелось смотреть на них целую вечность, не отрываясь. Осаму хотел бы сказать художнику, как они прекрасны, но уже начал терять надежду. Ведь сам музыкант нем, а художник… Однажды Дазай набрался храбрости и подошёл к парню, желая попытаться изъясниться жестами. Он и не думал, что Накахара знает язык глухонемых, просто самому ему было бы спокойнее, если бы он «сказал», однако, подойдя чуть ближе, он увидел, что голубые глаза подёрнуты белой плёнкой. Слепой. Интересно, знает ли он, что в его глазах, лазурным шквалом, бушует пена океанов, которые он так любит рисовать? Знает ли он о том, как красиво на солнце отливают рыжие пряди его волос? Навряд ли.

***

Осаму чувствовал, что художник — тот самый, что мог бы вырвать его из плена тишины, сводящей постепенно с ума. Но судьба сыграла с ними двумя злую шутку. И шатен играет, ласково касаясь смычком струн, желая передать свои чувства хотя бы так, музыкой. Он надеется, что когда-нибудь Чуя поймёт, что все самые нежные мелодии посвящены ему. Накахара верит, что скрипач заметит перемену в его картинах. А пока… Пока они будут жить со своими недугами, наслаждаясь искусством друг друга на расстоянии. Глухой музыкант и слепой художник — иронично, не правда ли?