Одержимость

      Когда Дан впервые увидел меня, он возмущённо заявил:       — Нихрена себе! И ЭТО будет жить рядом со мной!       Я спрятался за маму. Я не «это»! Я тоже не желаю жить рядом с ним! Но меня никто не спрашивал.       Лина Юрьевна строго сказала сыну:       — Данечка, что за слова? Что о тебе подумают люди?!       Тот, зло прищурившись, заявил:       — Пусть думают, что хотят! Тем более это не люди, а слуги!       Мама сразу засуетилась, стала гладить мои вихры. В её глазах испуг и отчаяние. Опять в её глазах страх. Мы беженцы. Приехали с одним чемоданом из Таджикистана. Оставили там дом, сад, детство и покой. Друзей не оставили. Как–то вмиг друзья со смертью отчима исчезли. Русские уехали ещё раньше, а таджики отвернулись. Мама ещё долго держалась за дом, но родственникам отца, как я его называл, мы были не нужны. Русская приживалка со своим ублюдком! Пока был жив Далер, пока он любил нас и защищал, они были благосклонны и толерантны к интернациональным заскокам своего брата. После аварии, после смерти Далера, «родственнички» не считались с горем мамы. Говорили в открытую, чтобы уезжала, чтобы не появлялась на кладбище, чтобы не смела ничего прибрать к рукам и не рассчитывала ни на имущество, ни на сочувствие. Мы — никто. Мама пыталась найти работу в Ходженте — тщетно, предлагали только сезонную в Ферганской долине на хлопчатнике. Мама ещё какое–то время уповала на законность своего статуса официальной супруги Далера, но потом подожгли дом. Я чуть не погиб тогда: побежал за собакой Динкой в объятый огнём дом. Угорел. Лежал в больнице. Мать ночевала со мной, так как в полуобгоревший дом её не пускали. Обвиняли в поджоге. Стремительно из молодой, весёлой, бойкой женщины мама превратилась в испуганную, задёрганную тётку. И в глазах отчаяние. И вот сейчас, когда этот мелкий хам заявил, что «мы не люди», опять испуг и отчаяние.       Евгений Борисович решил взять ситуацию в собственные руки:       — Дан, не позорь нашу семью! Альбина Алексеевна и Сеня будут здесь жить, потому что я так решил! И впредь будь вежлив с ними!       Евгений Борисович Берг — крутой бизнесмен, у него строительный холдинг, да ещё и банк. Словом, олигарх. Лина Юрьевна — это его холёная, наманикюренная жена с всегда поджатыми губами. Дан — их младшенький сын. Старший живёт где–то в Англии. Это наши хозяева. Мама нашла работу в Москве достаточно быстро, работу кухарки, прислуги. Нам предоставляли комнатку на заднем дворе шикарного кирпичного дома, вокруг которого разбит сад. Мне было всего одиннадцать лет.       ***       Вежливым и корректным мальчишка не стал. На второй же день нашего приезда он подкараулил, когда я вышел в сад, и буквально налетел на меня.       — Эй ты, раб! Фига ли ты гуляешь праздно? Лопату в руки и работай!       — Я не раб!       — А кто ты, птенчик? Ты никто и звать тебя никак! Будешь делать всё, что я скажу тебе!       Я решил промолчать и лучше уйти от этого мерзкого типа. Но он схватил меня за плечо и больно дёрнул:       — Куда??? Кто отпустил тебя, раб? И не смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю, слуги должны скромно смотреть в пол!       — Данил, отстань от ме…       Закончить я не успел, так как тот ударил меня под дых. Первый раз ударил меня, первый раз сделал мне больно. Окрестил, можно сказать. Задыхаюсь, слёзы из глаз.       — Я не Данил! Я Дан! И ты, птенец, запомни это навсегда!       Называть его Данилом было преступлением номер один. По документам он действительно Дан. Потом этот садист схватил меня за подбородок, стал рассматривать моё мокрое и ненавидящее лицо и вдруг сказал с настоящей злобой:       — Запомни, самый красивый здесь я!       Это было правдой, Дан очень красив, совсем не как я. Он брюнет с ярко–голубыми и даже бирюзовыми глазами, правильными губами, прямым коротковатым носом, высокими скулами, впалыми щеками. Стильная причёска, в ухе серьга — факт, брильянт, одет только в брендовые шмотки, пахнет чем–то взрослым, мужским, хвойным. Для ребёнка четырнадцати лет, по–моему, слишком. К тому же он статен, мускулист и жилист, как я выяснил позже, серьёзно занимается хоккеем.       ***       Я решил, что просто буду избегать этого богатого ублюдка, прятаться. Пока он где–то был, не дома, я мог гулять по саду, выходить за пределы их собственности и бегать до речки. Я даже помогал маме на кухне и по дому: пылесосить и дурак может. Но как только машина с Даном заезжала во двор, я прятался в нашей комнатке, читал фэнтези и смотрел телик.       Но прятаться было трудно. Этот мажор быстро раскусил мою тактику, стал заявляться сам в нашу комнату. С видом строгого ревизора, скривившись от бедной обстановки, обходил комнату, ставил мне подзатыльник, вырывал из рук книгу, загонял в угол и рассматривал, иногда крутя мне башку за подбородок, залезая пальцем под губы, проводя по зубам. Щупал за рёбра и плечи, трогал за волосы. При этом нёс какой–то вздор типа:       — Где же делают таких? Почему нет прыщей? Такого цвета у глаз не бывает! Может, это линзы у тебя? Значит, ты не чурка, хоть и таджик. Подрастёшь, и я тебя продам. Тако–о–ого купят! Но надо же будет всему тебя научить. И зубы как фарфор у него! Боишься меня? Зеленоглазый сучонок! Бойся!       Я молчал, зубы сжимал, конечно. И это не трусость, а мудрость. Настоящая взрослая мудрость. Мне уже тогда казалось, что Дан псих, больной. А разве можно перечить психам? Да и место здесь было нормальное. Мама вроде как спокойна, деньги хорошие обещают. Лина Юрьевна, несмотря на поджатые губы, сильно не придиралась. Выживем!       Потом возникла ещё одна проблема: я должен ходить в школу. Мама поехала в ближайшую по району и уже было договорилась. Но тут опять возник Дан: он решил, что я буду ходить в его школу. Она хоть и не частная, но элитная, да и далеко от нашего нынешнего дома. Я не знаю, какие уж он там аргументы приводил и как он уговорил отца. Но факт: сам Евгений Борисович (!) посодействовал, чтобы меня туда приняли. Я понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт. Мало Дан преследует меня дома, сейчас ещё и в школе помыкать будет! Но я молчал, сжимал зубы.       Первого сентября мне было велено в 8.00 быть готовым ехать на хозяйской машине с хозяйским сыночком в школу. Но я решил устроить маленькую революцию. В 7.00 я уже выходил за ворота, водитель дядя Гриша удивился и предупредил, что как бы «некоторые истерику не устроили». Добирался до школы почти два часа — Филиппок, стремящийся к знаниям. Пешком, автобусом, метро, пешком. Пришёл к самому началу торжественной пафосной линейки. Но до своего класса не успел дойти.       Был схвачен за шкирку сильной рукой и оттащен за угол школы. Меня кинули в центр кружка более старших учеников, среди которых, конечно, Дан.       — Знакомьтесь, друзья мои, мой раб!       — Ого! Это не эльф? — удивился полный, благообразного вида белобрысый парень. На пиджаке только депутатского флажка не хватает для полного соответствия с портретом чиновника. Этот депутат начинает меня трогать за уши, я машу руками.       — Я тоже думаю, что такая внешность — это перебор для раба! — выдаёт Дан. И тут же набрасывается на меня с подзатыльниками и толчками:       — Ты что, урод или просто тупой? Тебе велено ехать на машине со мной! Какого хуя ты пешком шёл?! Почему я должен тебя искать по всему дому?! Ты взбесил меня с самого утра! Не боишься получить по максимуму пиздюлей?       Я молчу, сжал зубы.       — Может, он немой? — вклинивается ещё один парень интеллектуального вида в очках в золочёной оправе.       Дан хватает меня за щёки двумя руками, трясёт, нажимает на челюсти больно:       — Отвечай, когда с тобой старшие говорят!       Я молчу, сжал зубы и зажмурил глаза. Что он мне сделает? Под дых даст? Ну и пожалуйста!       И он дал. И не только под дых! На свой первый классный час в новой школе я явился с рассечённой губой и с большим опозданием. Я не буду паниковать: этот богатенький ублюдок поиграет и отвалит — лишь бы не заводиться, не подыгрывать ему, не распалять ещё больше.       Класс у меня был нормальный. И хотя половина ребят и девчонок такие же мажоры, как и Дан Берг, подонков среди них я не заметил. Вполне нормальные. Даже не хмыкали на мою убогую одежду. В первый же день я обзавёлся другом — Ромкой Шагизьяновым. Он представился как «Шиза». Показывал мне школу, купил мне пиццу в буфете («Не парься из–за денег, бабла море!»), характеризовал учителей. По его рассказам, школа прикольная. Спросил, что с губой.       — Да есть тут такой у вас, Дан Берг! — решился рассказать я.       — М–да… Обходи его, он придурок, мозги у него набекрень!       — Я живу в его доме… мне трудно обходить.       — Живёшь? Родственники, что ли?       Ну, вот сейчас я распрощаюсь с новым другом! Но всё–таки говорю:       — Нет, моя мама на семью Бергов работает, кухарка. Мы приехали из Таджикистана и гражданство ещё не восстановили… вот и живём… у хозяев.       Ромка ни в одном глазу: ни брезгливости, ни жалости…       — Ясненько, и как этот Дан дома себя ведёт? Такой же псих, как и здесь?       — Ага!       У меня появился друг!       И друг, и враг. То никого, то оба.       Из школы я тоже убежал раньше, чем Дан изволили отъехать…       Когда весь в пыли и в мыле подошёл к воротам дома, он меня там ждал:       — Ты думаешь, что сможешь сопротивляться мне? Я Берг! А ты — никто! И если завтра ты отважишься на турпоход к метро, то не тебе, а твоей матери придётся туго в нашем доме!       Он сплюнул и ушёл в дом.       С тех пор в школу я ездил с ним. Благо, что при дяде Грише он меня не трогал. Я сидел себе на заднем сидении в уголке, как мышь, и изучал дорогу.