МАКСимум любви и понимания

      Дэвид считает себя хорошим опекуном. В основном. Практически. Большую часть времени. Он старается не давить на Макса, давать ему столько времени и свободного пространства, сколько ему нужно, (не)навязчиво напоминать, что он любим и ценен, и что Дэвид его никогда не покинет. Он тратит ночи на очередные книги по воспитанию, слушает и ходит на все курсы, что только может найти, и постоянно ищет новые способы стать еще лучшим опекуном. Он разрывается между работой и новоприобретенной семьей, и это невероятно тяжело, но он справляется.       И все это окупается.       Правда.       Макс медленно, но верно начинает говорить о своих желаниях, заводит друзей в школе, раз за разом влипает в неприятности и начинает жить полноценной, детской жизнью с проказами и капризами. Через несколько месяцев после того, как в его доме оказывается Макс, шторы падают на него и закрывают ему весь обзор, и он, запутавшись, спотыкается об табурет и с жутким грохотом падает на пол. Макс смеется над ним так сильно, что хватается за живот. Дэвид начинает реветь.       — Хэй, идиот, это было не так больно, — закатывает глаза Макс, не прекращая ухмыляться, и Дэвид, глядя на эту ухмылку, чувствует, как его глаза заполняются слезами.       — Нет, Макс. Конечно нет.       И ему нравится его (их, теперь это их) новая жизнь. Он чувствует безумную ответственность и усталость, к которой не был готов, но с которой привыкает справляться, и иногда он сходит с ума, и он ничерта не успевает и постоянно боится, что все пойдет наперекосяк, но он сделает все, блять, возможное, чтобы ребенок был счастлив. Чтобы его ребенок был счастлив.       Но ему…       — …тяжело это сделать, когда я не понимаю тебя.       — Боже, мы можем хотя бы раз просто посидеть со всяким вредным полуфабрикатным дерьмом и попялиться в телик? Я не просил тебя понимать меня.       И ему не остается ничего, кроме как продолжать.       У него не было никакой подготовки, жизнь просто, без предупреждения, пихнула ему в руки десятилетнего ребенка умершей кузины, который ненавидит весь мир вокруг и взрослых в особенности. Это оказывается первый и единственный раз, когда оптимизм подводит его, и он всю ночь проводит без сна, размышляя, что ему теперь делать.       Решение находится. Сразу. Остальную часть ночи он проводит в размышлениях о финансах.       Относиться с любовью и понимаем, так, как бы он хотел, чтобы его собственные родители относились к нему раньше.       Это не трудно, когда в школе говорят, что Макс не успевает по всем предметам и постоянно крадет препараты из кабинета химии.       Это не трудно, когда соседи жалуются, что он оказал дурное влияние на их сына, и тот из примерного, хорошего, умного мальчика превратился в озлобленного хулигана.       Это не трудно, когда Макс садится за руль его машины и сбивает соседский забор, не успев проехать и метра.       Это не трудно, когда на его воодушевленные речь про командную работу, любовь к природе и позитивное мышление он слышит только фырканье и заливистый смех.       Это не трудно. Вовсе. Дети заслуживают любви не за хорошие поступки, а просто потому, что они дети. С этой мыслью он жил всегда, с этой мыслью он устроился учителем младших классов, с этой мыслью он оформлял документы на опеку. Эта мысль является основой его мировоззрения, и ему не нужно вспоминать о ней — она настолько впиталась в него, что зачастую он забывает о причине, породившей эту мысль.       Просто нужно терпение.       А у Дэвида его полно.       — Я люблю твой энтузиазм, Макс! Химия — это здорово, и я поощряю твою столь раннюю любовь к этому сложному предмету!       — Я уверен, что ты раскрыл потенциал этого мальчика, Нил, так ведь? Я рад, что у тебя появились друзья!       — Если ты хотел научиться водить машину, то ты просто мог сказать мне! Уверен, что с практикой из тебя выйдет прекрасный водитель! Только, конечно, не в столь юном возрасте!       — Смейся сколько угодно, Макс, но я действительно верю, что когда-нибудь ты меня поймешь! У тебя есть потенциал!       И чем больше позитива он проявляет, тем больше закрывается и отворачивается от него Макс, и Дэвид понятия не имеет, что он делает не так. Он слишком давит? Слишком навязчивый? Или наоборот, недостаточно? Он не дает достаточно ясно понять, что он поддержит Макса в любом случае? Или он должен, наоборот, взять ситуацию в свои руки и наказать его? Нет, это ужасная идея, если он хочет показать свою заботу.       Однажды, когда Дэвиду не надо на работу, все уроки Макса сделаны (он лично проверил еще вечером), а на улице солнечный и ясный день, Макс отказывается выходить из комнаты. Дэвид обещает двойную тройную пять порций мороженого на десерт, достает ужастики, которые спрятал в самый дальний угол в самый первый день, обещает отдать новогодний подарок на два месяца положенного срока и попросту говорит, что, что бы Макс не сделал, Дэвид не будет ругаться, и именно тогда из-за двери доносится злое:       — В этом и проблема! Ты никогда ничего не делаешь!       Одно из главных правил, которое он возвел в абсолют — не вмешиваться в личное пространство Макса.       Но сейчас он открывает дверь и проходит в чужую комнату, в которой шторы по-прежнему не раздвинуты. Руки сами тянутся их открыть, но он быстро одергивает их и направляется прямо к кровати, на которой видится закутанный в одеяло комок.       Может, безукоризненное соблюдение правил из книг по воспитанию не приводит к чему-то хорошему.       Может, в их случае им нужно создать свои собственные.       — Хэй, Макс? В чем дело?       Комок шевелится, и Дэвид слышит раздраженный вздох. В голове проносятся целые выдержки из статей и учебников, но в этот раз, в этот единственный раз он вытесняет их из головы и делает то, что подсказывает ему сердце — садится рядом и не добавляет ни слова. Спустя несколько минут тишины комок шевелится снова, и из кучи одеял и покрывал появляется детское хмурое лицо.       Дэвид ждет.       Чужой нос дергается, и лицо пропадает снова, только в этот раз — в ладонях.       — В школе день родителей.       И ожидание окупается.       Он издает вздох, и Макс съеживается еще сильнее. И не скидывает чужую ладонь со своего плеча.       — Это тупо, я… Им даже не было дела до меня. Им всегда было все равно, чем я занимаюсь, я всегда доставлял им только проблемы. Я не должен испытывать эти чувства. Им было все равно на меня. Это… так, блять, тупо, я не хочу находиться среди этих гордых детей и родителей. Ненавижу их всех. И школу эту. И идиотских учителей с их сочувствием. И… Они даже не ходили в такие дни в школу, ни разу, и они не пришли бы и сейчас, и…       Спустя несколько шмыганий носом одеяло оказывается откинутым в сторону, а голос звучит намного злее и вместе с тем расстроенно, чем раньше.       — Мне постоянно кажется, что обо мне просто забыли — как они делали всегда, — и скоро за мной вернутся с дебильными оправданиями и отговорками, и после меня отвезут домой и пихнут в руки телефон или планшет, и все снова станет по-прежнему. Но этого… не будет. Полагаю, я… скучаю. Хотя и не должен. Я ведь не должен? Они не были хорошими родителями, и сейчас у меня есть жилье, и…       — Макс… — все же говорит Дэвид, и Макс тут же замолкает и смотрит на него с настороженностью и вызовом. Которые тут же исчезают, когда он притягивает его к себе в объятья и тихо говорит: — Твои чувства нормальны, Макс. Я бы удивился, если бы ты их не чувствовал. Я не знаю, что я должен тебе сказать. Что я могу сказать. Это хреново. Но… Ты не должен переживать это в одиночку. У тебя есть друзья, которые поддержат тебя. Иногда выговориться — единственный правильный способ пережить то, через что ты прошел.       — Тебе ведь не может нравиться то, что я делаю, — вмешивается Макс глухим голосом в его плечо. — Ты никогда не злишься, не кричишь, и ты так бесишь со своим извечным энтузиазмом. Что я вообще должен сделать, чтобы ты разозлился? Тебе действительно все равно на меня?       — Я… Нет, Макс, боже! Нет! Я не злюсь на тебя, потому что мне не все равно. Злость не поможет ситуации, не поможет тебе, и кем бы я был, если бы кричал на тебя? Я стараюсь помочь тебе, и… Макс, — он сжимает его в объятьях чуть крепче, и его сердце выскакивает из груди из-за волнения и страха, что этот ребенок, этот глупый, никем не понятый и одинокий ребенок решит, что ему все равно на него, — я никогда не оставлю тебя.       Макс не отвечает. Но он также не выпутывается из его объятий, и Дэвид чувствует, что через пару минут он точно схватит удар. Но у него есть терпение, для Макса — терпение всего мира, и его объятья по-прежнему крепкие и дарящие ощущение безопасности. Он надеется на это.       — Я выговорился не своим друзьям, — наконец, говорит Макс спустя долгие секунды молчания, так и не выпутавшись из его объятий. — Я выговорился тебе.       Дэвид молчит. Макс тоже. Они не смотрят на время, не встают с кровати и так и не раздвигают шторы в комнате. Они пропускают первые уроки и появляются на четвертый, и когда учителя спрашивают, почему Дэвид приехал вместе с ним, то Макс называет их идиотами, которые успели забыть про день родителей, который сами и организовывали.       И если Дэвид после этого и ревет, то старается сделать все возможное, чтобы Макс не заметил.       (И у него это не получается).