Пока ты спал

То, что произошло с Окделлом, сперва показалось маршалу забавным проявлением слабости и излишней, для юноши, впечатлительности. Когда взбешенная и гудящая вода, вырвавшаяся из своей вековой колыбели и снося все на своем пути, рванулась в пробой, лицо стоящего рядом оруженосца исказилось ужасом, а потом побледневший Ричард, зажав уши руками, стал медленно оседать… Рокэ, подхватывая расчувствовавшегося мальчишку, в тот миг лишь усмехнулся, мысленно обещая себе сделать этой нежной мимозе насмешливое внушение, попутно выяснив, что именно произвело на юношу столь сильное впечатление, однако случая для этого маршалу не представилось… Лишившийся сознания Дик не реагировал ни на легкое сперва потряхивание, ни на довольно сильные, некуртуазно-хлесткие удары по щекам, когда маршал, притащивший оруженосца в лагерь, начал беспокоиться тем, что обморок Окделла оказался слишком глубоким. Юноша в себя приходить не желал. А когда Рокэ опустил его на лазаретную койку, осторожно оправив одежду, стал выглядеть удивительно спящим… Осматривающий герцога лекарь лишь развел руками, сообщив маршалу, что подобного в его практике не случалось и судя по всем признакам — юноша просто спит. Сколько подобное состояние может продлиться, мэтр прогнозировать не взялся, дабы не уронить пятно на собственную репутацию в случае просчета, ибо совершенно не находил причины случившемуся. Но памятуя о сонном яде, даже несмотря на то, что белки глаз юноши сохранили нормальный, положенный всякому нормальному человеку цвет и не приобрели синего оттенка, рекомендовал не будить мальчика, позволив ему пробудиться самостоятельно. — Час от часу не легче, — фыркнул раздраженно маршал, однако беды в случившемся он по-прежнему не видел, решив, что вполне себе может обойтись без общества Окделла день другой. Однако ни на следующий день, ни через неделю состояние Ричарда не изменилось, впрочем, тогда маршалу было не до уснувшего оруженосца. События закрутились со скоростью водоворота, до того ли было? Тревожиться Алва начал лишь после хмельной и шумной победы над Адгемаром, когда славно покутившие победители, проспавшись, начали собираться в сторону дома… Ричард продолжал спать, и никак не отреагировал на то, что двое крепких кэналлийцев перенесли его из палатки лазарета в крытую телегу. Наблюдая за этим перемещением, Рокэ впервые, в полной мере, ощутил неприятный холодок в груди. — Да что с тобой такое? — прошептал он чуть слышно, цепляясь глазами за безвольно свисающую с носилок руку Ричарда, неожиданно думая о том, как быть, если юноша никогда не захочет очнуться от своего странного сна. Эта абсурдная мысль неожиданно горчила привкусом страха, всколыхивая отодвигаемое Рокэ ощущение, что он успел за это время изрядно соскучиться без своего оруженосца. А что если в самом деле не очнется? Дорогу до Тронко Рокэ помнил плохо. Армия бесконечно тянулась сквозь море выжженной солнцем, колышущейся ковыли, хорна за хорной приближаясь к талигской границе. Кони лениво и неспешно мяли сухую безжизненную траву, солнце ослепительно горело в темно-синем почти до черноты небе, в редких кустах таились ызарги, а Ричард Окделл трясся в тяжело ползущей телеге, продолжая беспробудно спать. Да, Рокэ Алва — победитель Белого Лиса, плохо помнил возвращение, так как почти все время размышлял о собственном оруженосце и о том, что с ним такое приключилось. Как оказалось, маршалу крайне недостает редкого, но искреннего смеха Дикона, любопытного блеска в серых глазах, различных забавных несуразностей, которыми изобиловал молодой герцог, да что там… Рокэ готов был согласиться даже на холодную острую ненависть, так щедро демонстрируемую Окделлом в первые дни своей службы, но беда в том, что подобного обмена Алве никто не предлагал. Дик продолжал спать. Хорна за хорной, день за днем… По возвращению в Олларию, чуда не произошло. На подъезде к городу, Окделл, бережно перенесенный из военной телеги в поданную карету Первого маршала, продолжал спать, совершенно не заботясь о том, что своим таким поведением он подводит своего эра под очередной скандал. Впрочем, разразившийся чуть позже скандал самого Рокэ тоже волновал мало. На все вопли всколыхнувшихся Честных Людей, во главе с кансильером, требовавших сначала освидетельствования состояния герцога Окделла специально созданной комиссией, а потом отправки впавшего в странный недуг Ричарда в Надор, Алва ответил непоколебимым: «Герцог Окделл является моим оруженосцем в течение трех лет, и я не вижу повода это каким-либо образом менять. Не сотрясайте воздух, господа, это решительно ничего не даст, мой оруженосец, спящий или бодрствующий, останется при мне до истечения положенного законом срока». Впрочем, эта бравада самому Рокэ тоже ничего не давала. Состояние Ричарда меняться не желало, а приглашенные к юноше лекари только разводили руками, советуя лишь принудительно поить и регулярно разминать оставшиеся без движения мышцы. Запланированная поездка в Кэналлоа была отложена на неопределенный срок. Рокэ предпочел остаться в столице и сам, коль уж он — не сберегший своего оруженосца эр, решил приглядывать за своим воспитанником. Из чистого упрямства, как ему хотелось думать, не приставив к Ричарду сиделку. Осень, дождливая и унылая, накрыла Олларию туманным покровом. По стеклам монотонно барабанил нескончаемый дождь. Ричард продолжал спать… — Вот видите, юноша, — приговаривал тихонько маршал, собственноручно разминая прохладную руку Окделла и осторожно сгибая ее в суставе, как научил его лекарь, — на какие жертвы идет ваш эр, вместо того, чтобы греться сейчас под ласковым солнцем родного Алвасете? Вы вполне можете чувствовать себя польщенным, такое неустанное внимание… Конечно, Дикон на это ничего ответить не мог, мало того, Рокэ подозревал, что очнись Ричард в такой вот момент, Окделл поднял бы крик и обвинил своего эра во всех смертных грехах, включая поруганную невинность. Маршал грустно усмехнулся, оставляя в покое руку Ричарда и приступая к разминке ног. Все-таки, пожалуй, основания у юноши для подобного возмущения вполне себе были. Чем больше времени маршал проводил у постели спящего оруженосца, тем сильнее его сюда тянуло. Подобное времяпрепровождение будило различные, не слишком, целомудренные желания, однако Рокэ крепко держал себя в руках, не позволяя ни на миг отступить от дозволенного. Как же странно все получалось… Рокэ, осторожно разминал расслабленную мускулатуру Ричарда, с уже не скрываемой от самого себя тоской, думая о том, как он много дал бы, за то, чтобы юноша, проспавший уже почти месяц, наконец, очнулся от своей непонятной спячки, пусть даже для самого Рокэ это мало что изменило бы, скорее напротив — маршал непременно утратил бы возможность, вот так смело и уверенно касаться чужого тела, и испытывать от этого деяния очевидное удовольствие. Мда… И все же сколь отрадно было бы знать, что Дикон вернулся к нормальной жизни и снова чудит, попадая в различные идиотские ситуации, благородно оставляя своему эру единственное приличное развлечение — вызволять себя из них… Так нет же, Ричард спал, совершенно не реагируя как на присутствие маршала, так и на его прикосновения, уж лучше бы разозлился, вспылил, осыпал проклятиями… — И как долго это будет продолжаться? — прихлебывая горячий, черный шадди, Сильвестр озабоченно сводил седые брови к переносице. Рокэ в ответ лишь пожимал плечами, делал глоток терпкой «Дурной крови»: — Ни один из приглашенных лекарей не желает дать сколь-нибудь долгосрочный прогноз… — Рокэ, вы же прекрасно поняли, о чем я, — Дорак смотрит долго, не моргая, пронизывающе до самой печенки. И конечно, Алва безошибочно понял суть вопроса.  — Как долго, мой друг, вы собираетесь изображать сиделку юного Окделла, выставляя тем самым себя на посмешище? Это все лишний раз утверждает наших врагов в подозрении, что именно вы виноваты в напасти, постигшей вашего оруженосца, а не допуская никого к телу герцога надорского, Первый маршал неумело прячет следы своей оплошности или злонамеренности. — То, чем я занимаюсь в свободное от службы время не должно волновать ровным счетом никого, — тихонько фыркает Рокэ, удивляясь прямолинейности кардинала. — Однако слухи ходят… — Плевать я на них хотел! — и действительно, маршалу, оставившему кутеж и регулярное посещение модных салонов в пользу молчаливого пребывания подле странно уснувшего мальчика, совершенно начхать кто и что о нем будет петь. — Может быть опасно… — Сильвестр чуть морщится и снова отпивает из своей чашки, — соратникам Штанцлера такая странность вашего поведения лишь на руку, он не стесняется звонить во все стороны о том, каким бесчинствам подвергается юный Окделл оставаясь без защиты в вашем доме. — Так прикончите эту гадину, — Рокэ одним махом осушает свой кубок и со стуком опускает его на подлокотник, мельком кидая взгляд на каминные часы — половина восьмого, Ричарду пора получать порцию массажа, а кардинал и без того знатно засиделся. — Насколько я знаю, убрать эту фигуру для вас особого труда не составит, так за чем же дело стало? — Ах если бы все решалось так просто, мой друг, — качает головой Дорак, без труда разобравший намек Алвы, — Благодарю за отменный шадди, Рокэ, и еще раз призываю вас подумать о своем поведении. Оно непонятно и странно даже для ваших друзей… — Пф… — фыркает Рокэ, вызывая Хуана, чтобы тот проводил Его Высокопреосвященство до кареты. Свое поведение кажется странным даже ему самому, однако к постели Ричарда его тянет все сильнее с каждым днем. И особую тревогу вызывает тот факт, что мальчишка делается суше и прозрачнее, словно непонятный сон по капле забирает из него жизнь. Это волнует Рокэ, если не сказать пугает, и это заставляет маршала проводить у постели своего оруженосца все больше времени, будто бы это помешало бы Ричарду медленно, но верно соскальзывать в Лабиринт. — Ну, как дела, Рикардо? — привычно здоровается маршал, переступая порог спальни юноши. Тот молчит, конечно, ни единым движением, не выдавая своего отношения к привычному визиту монсеньора. Однако Рокэ все равно: — Отлично выглядите, юноша… Рука маршала почти с нежностью касается шелковистости отросших почти по плечи волос Ричарда. Остричь их у Рокэ не поднимается рука, он довольствуется только тем, что исправно тщательно раз в два дня сбривает пробивающуюся на похудевших щеках юноши щетину. Маршал растирает руки Ричарда, заставляя работать суставы, чтобы те не утратили подвижность, массирует ноги, не позволяя себе ни на шаг отступить от мысли о том, что оказывает Дику посильную помощь и безжалостно заглушая все остальное, что горячо разбегается по телу от разминающих спящие мышцы пальцев. А после, когда ежедневный ритуал исполнен, Рокэ опускается в кресло, стоящее подле постели Окделла и разжигает еще пару свечей. Смотрит долго, изучая прямую благородную линию носа, задерживается взглядом на густых неподвижных ресницах, поспешно и воровато цепляется глазами за расслабленные губы… — Нехорошо, — шепчет чуть слышно, скорее для себя и берет в руки толстенный том, заложенный атласной лентой. История двадцатилетней войны. Не бог весть какое чтиво, но… Рокэ считает, что мальчику полезно послушать, и маршал совершенно не хочет думать о том, что Дик его не слышит… — Итак, на чем мы остановились, юноша? Слякотную Олларианскую зиму сменяет пахнущая цветущими каштанами весна. Регулярно светящее отдохнувшее за зиму солнце требовательно светит в окно, шкодливо раскидав рыжие лучи по подушке спящего Дикона. Весна в полном разгаре. Рокэ распорядился распахнуть настежь высокие стрельчатые окна и впустить в спальню свежий живительно-ароматный воздух. Однако даже это не в силах разогнать поселившуюся в его сердце тоску. Ричард спит, но каждый день он словно на шаг продвигается в сторону Рассветных садов… Кажется сквозь истончившуюся кожу можно увидеть систему кровообращения и постарайся Рокэ вглядеться внимательнее, он бы смог рассмотреть замедлившийся бег древней литовой крови. Проклятье… Весна издевается над ними… — Ну же, мой хороший, поищи в себе силы, не ради меня, конечно, ради себя… Собственные силы маршала на исходе. В глазах всего двора, он давно слывет чокнутым извращенцем, собственная дворня поглядывает на соберано со скрытой жалостью, Сильвестр перестал его навещать. Библиотечные книги уже перечитаны, осталась никчемная поэзия Дидериха и еще муть вроде гальтарских сказаний, в одном из которых Рокэ на днях прочитал довольно любопытную вещь. Древний трактат уверял, что «занемогшего Повелителя может исцелить, если другие средства не помогают, силой своей один лишь Ракан, мол только Сердцу Мира по силе вдохнуть жизнь в умирающего Повелителя, и не важно, какой стихией тот повелевает, все одно…» Глупость полнейшая, но разве остались другие методы? Доведенный почти до отчаяния — кто бы мог подумать, что это вообще возможно — потерявший в этой истории всего себя, наблюдая как чахнет тот, кто давно стал кем-то важным, не просто занятной игрушкой, Рокэ готов ухватиться за любую нелепицу. Тем более — терять им с Ричардом нечего. Один — умирающий Повелитель, другой, если верить семейным байкам, ведет свой род от тех самых пресловутых Раканов, наследником которых так красиво мнит себя некий Альдо. Так стало быть нужно только набраться смелости, чтобы «вдохнуть»… — Ты ведь простишь мне это? — шепчет Рокэ склоняясь над спящим юношей, привычно кладя руку на грудь Дика, проверяя сердечный ритм… — Если не выйдет, мне останется только смириться… Целует мягко, удивительно несмело для своего нрава, давно позабыв о том, что смеет все. Не тот случай… Вдыхает в чуть приоткрывшиеся губы не просто воздух, волю к жизни, смешанную с надеждой и еще… да, собственное отношение, которое от банального любопытства за прошедший год переплавилось в нечто гораздо более значимое. Маршал не ошибся бы если б назвал этот новый сплав… любовью. Впрочем, сейчас это неважно. Рокэ целует, надеясь… — Ну же, Рикардо, просыпайся… — все так же сиплым от отчаянного волнения шепчет Рокэ, балансируя на самой границе веры в то, что ситуацию с Ричардом можно хоть как-то поправить, он почти сдался, понимая, что дурацкая затея с поцелуем Ракана результата не дала, а потому не замечает, что это за этим самым постыдным отчаянием внимательно и растерянно наблюдают два серых глаза. — Прошу тебя, мой хороший… — Рокэ осекается, чувствуя под своими руками движение, слабое, как трепыхание выпавшего из гнезда едва оперившегося птенца, а потом поднимает взгляд и тонет в распахнутом свинцовом небе, на которое всегда походил взгляд Ричарда. И, захлебываясь этим свинцом, Рокэ совершенно уверен сейчас только в одном — дальше все будет хорошо. Даже пусть очнувшийся мальчишка оттолкнет своего эра, прислушиваясь к досужим болтунам, или если Ричард не захочет разделить все то, что чувствует сейчас к нему маршал, если захочет уйти… Рокэ сможет пережить любой расклад. Если бы мальчишка просто тихо умер на его глазах, было бы много хуже, во сто крат больнее… — Эр Р…окэ…. — через силу хрипит Ричард, которому сейчас совершенно не нужно говорить, Рокэ поспешно кладет руку ему на губы и качает головой: — Молчи… Тебе не стоит разговаривать, нужно пощадить голосовые связки… — Скалы… я растворился в их ярости… они закружили меня, увлекли за собой, поймали в ловушку, а потом пришли вы и… разбили камень… — упрямо сипит Дик, несмотря на просьбу Рокэ. — Что… со мной было? — Не представляю, — отвечает ему маршал предельно честно, взволнованно ловя ровный, без тени злости взгляд юноши, и едва сдерживая рождающийся в груди порыв — что есть сил прижать проснувшегося оруженосца к груди, и открыв ему все те перемены, которые претерпел Рокэ Алва за то время, что провел подле него спящего, поцеловать еще раз, уже не таясь, но вместо всего этого Рокэ, накрывая ладонью подрагивающую, но еще не пробудившуюся руку Ричарда, просто обещает: — Но мы непременно во всем разберемся, теперь…