Солнечный ангел-хранитель

      Джин устало плетется домой. Его в очередной раз встречает пустая квартира. Он привык, хоть и не хочет это признавать – и к этой пустоте, в которой вся его жизнь, к решениям, принятым без его ведома, даже к тому, что уже не молод, тоже привык.       Привык просто ждать.       Давно привык засыпать и просыпаться совершенно один, привык, на самом деле, боясь что-то изменить, хотя отчетливо понимает, что вязнет в бессмысленных отношениях, в человеке, который не тратит на него свое время, да и не ценит его собственное.       В его жизни никогда и не было трепетных и будоражащих моментов, не было вечеров, наполненных разговорами, откровениями, ужинами с вином, что были приготовлены заботливыми руками, не было танцев в гостиной под музыку, прогулок поздно ночью по набережной и даже простого «Я куплю тебе твое любимое мороженое» тоже никогда не было.       Он не знает, какое мороженое его любимое. Какой кофе Джин пьет. Какие песни слушает, когда грустно. Какие книги читает и кого хочет завести: кошку или собаку. И мечтает совершенно о другом.       Джин мечтает утопать в чувствах, в нежности и объятиях, в сильных руках, смотреть в чужие глаза, наполненные вселенными, целыми галактиками, видеть в них только свое отражение, мечты, схожие с его собственными, погружаться в звезды во взгляде, верность и честность, быть с человеком, который будет любить вечно.       Каждый раз Джин вспоминает Намджуна. Даже сейчас, придя поздно вечером домой, этот альфа словно живет в его мыслях – и он единственный дает понять, чего на самом деле хочется. Искренности и теплоты. Нужности и еще одного маленького человечка рядом.       Ему так не хочется осознавать, что дома его снова никто не ждет, что ждать приходится ему. Даже после работы никто не встречает – Джин делает вид, что сильный, самостоятельный, что ему это просто не нужно. Врет себе; он не боится остаться один, но пугается всей этой бесполезной траты времени не на того человека. Такой малодушный, жалкий. – Ты снова поздно, – говорит Джин, приподнимаясь с дивана, на котором незаметно уснул. Будто сам для себя все понимает. И это даже не вопрос, а очередное подтверждение. Он больше не может терпеть. – Когда смог, тогда и пришел, – заявляет альфа в ответ.       Ужин холодный, перед носом ноутбук и никаких бесед, ни единого слова. Тишина, от которой Джину становится не просто тяжело, ведь есть молчание приятное, нужное, удобное. Без напряжения, без нечитаемых взглядов и чужого безразличия. А есть такое – угнетающее, опасное, тревожное только для него, для его чувств. – Я думал, что ты придешь раньше. Ты обещал, – давит из себя Джин, когда в ответ на него смотрят с пустотой в глазах, холодом и даже долей презрения. Только бы отстал и ничего не спрашивал.       Очередные молчаливые минуты виснут в неуютной квартире, с одними лишь звуками посуды, хлопком крышки ноутбука и чужой ухмылкой.       Словно этот человек и не знает его настоящего. Не хочет знать, да и не пытается узнать. – Завтра тоже будешь поздно? – уточняет Джин, чувствуя, как преграда становится непреодолимой. Это происходит уже давно, лишь сейчас она начинает становиться настолько заметной. – Мы хотели сходить на выставку, помнишь? – Нет, не могу, – альфа не отрывается от телефона лишний раз, чтобы просто посмотреть в глаза. – В офисе новые стажеры, завтра буду обучать, – Джин хмыкает на это заявление. Естественно, иначе бы альфа не приходил домой, пропахнув очередной омегой с работы. – Ты подумал? – спрашивает Джин, точно зная, что это в последний раз. – Да, и мое решение не изменилось, – бросает альфа, укладываясь спать, и даже не замечает, что Джин давно не спит рядом, не замечает чужой боли, обиды и желание поскорее сбежать.       Бессмысленный разговор. С бессмысленным человеком, которому он никогда не был нужен.       Джин тихонько накидывает на плечи кофту и выходит из квартиры. Ночью на улице спокойно, немного прохладно, но не так больно.       Джин снова вспоминает Намджуна, милого и доброго альфу, коллегу из книжного магазина. Джун так никогда не скажет – омега отчаянно верит, что хоть для кого-то его чувства имеют значение. Они хрупкие, словно тоненькие почти прозрачные крылья ангелочков, пусть Джин никогда их не показывает.       Джун все равно не скажет, что у него нет времени. Не скажет, что занят, что не может помочь. Он сразу прибежит и напоит чаем, если что-то идет не так. И тем более, не скажет, что не хочет того же. Джин верит. Просто боится сделать шаг навстречу.       Боится, что все слова окажутся обычными шутками. И Джун, конечно, снова пошутит на его заявления, прошепчет на ухо что-нибудь пошленькое, поиграет бровями и пустит в ход свои ручонки. Только руки его теплые и мягкие. И Джину кажется, что касаются они вовсе не пошло, а ласково, осторожно.       Джину нравится Джун. Он работает в книжном магазине всего месяц, но омега верит, что знает его всю жизнь. Альфа похож на солнце с его яркими рыжими волосами. Они даже не рыжие, скорее огненно-красные, пылающие. Как и его сердце. Кожа у него красивая, блестящая, усыпанная едва заметными веснушками, в которые Джин уже давно влюбился.       Джун умный, начитанный, тянущийся к знаниям. Он не выпускает книжки из рук, и с ним приятно говорить обо всем. Он страстный и сильный, счастливый. В его взгляде нет лжи, только теплота. Только альфа несерьезный, беззаботный, слишком легкомысленный. Омега боится, что Джун ненадежный; боится даже проверить, но так хочет повестись однажды на его слова, утонуть в своей слабости к нему, в его теплоте, признаваясь, что давно не может отвести взгляд.       Джину нравится наблюдать за ним, его работой в магазине, улыбками, подаренными покупателям – каждая его улыбка искренняя и широкая, открытая. И Джун всегда улыбается ему, проводит языком по нижней губе или закусывает ее, не оставляет своих пошлых намеков. Джин постоянно смущается, краснеет перед ним, хоть и не показывает свою робость, скрывает желание прикоснуться к чужим губам. В легком поцелуе может забыться.       Даже после очередной бессонной ночи, когда Джин возвращается с прогулки лишь под утро, быстро завтракает и уходит на работу, никто не замечает, что его не было дома. Никто его снова не ждет.       Зато Джун ждет его всегда – встречает на пороге книжного магазина и протягивает кофе. Этот альфа точно знает, что ему нравится – пусть Джин никогда не признается ему, что боготворит мягкий восхищенный взгляд и все его касания, любит слова, не те, что сказаны с дурацкими намеками, а неявные, неосознанные и запретные, которые, возможно, никогда не будут сказаны, не будут произнесены вслух, оставаясь лишь тихими душевными откровениями.       Джун, кажется, замечает и наблюдает. И снова пускает в ход свои загребущие ручонки и бросает на ветер пошлые бессмысленные фразочки. Пожалуй, для Джина они имеют значение, имеют свою ценность, но он отталкивает эту мысль. Еще ненадолго.       Так хочет поддаться на заманчивые искусные провокации. И даже не замечает, как они ласкают душу, теплым пламенем согревают, берегут. – Конфетка моя, – альфа ласкает ухо своим бархатным голосом. – Бежал? Так хотел меня увидеть? Соскучился уже? Мы же вчера только виделись... – Нет, не хочу получить штраф за опоздание, – врет Джин, немного смущаясь от нахального взгляда, направленного на него. В очередной раз. – Мы вполне можем договориться, – намекает Джун. Активно намекает, вручая второй стакан с кофе Джину и пытаясь пристроиться сзади, приобнять за талию, пока омега даже пошевелиться не может. Ключи у наглого альфы, который жмется своей грудью все ближе, едва ли поворачивая ключ в замке. – Давай договоримся, что ты не будешь больше распускать руки и лапать меня, – серьезным тоном пытается отвечать Джин, хотя в душе не может перестать улыбаться. Альфа сам, сонный, взъерошенный, вставший рано утром, чтобы прийти раньше и купить по дороге кофе, заставляет чувствовать тепло, заботу. – А что я получу взамен? – не унимается альфа, лишь сильнее вжимаясь в спину омеги. Он дышит в затылок, и у Джина мурашки бегут от одних его горячих вдохов и выдохов. – Целый день без моего нытья? – предлагает Джин. – Мне нравится тебя слушать, – усмехается Джун, забирает свой кофе и ошарашенно смотрит на Джина, который пытается пригладить его волосы. Легкий испуг вперемешку с волнением и истомой проскальзывает во взгляде альфы. – Я бы послушал твои стоны подо мной, – Джун еще сильнее смущает омегу, который мгновенно краснеет щеками и перестает касаться.       Джину нравится Джун. В голове только он. – Дурак, хватит так шутить, – Джин убегает за свою кассу, не забыв про стаканчик с кофе. Джун ухмыляется еще больше. – Я уже устал, – мычит омега, выдавая себя. Он действительно устал: от простого осознания, что все шутки Джуна никогда не выйдут за пределы книжного магазина, так и останутся шутками. – Устал? – альфа вмиг становится наигранно серьезным. – Папочка может сделать тебе очень хорошо, – его голос мягкий, ласкающий, соблазнительный. Намджун тянет слова, проговаривая, завлекая, буквально раздевая глазами растерянного Джина. – Ты не пожалеешь, даже будешь просить о большем. – Большем? – Джин сомневается. Голос предательски дрожит, нещадно выдавая все страхи и опасения. – Папочка сделает мне малыша? – не выдерживает омега, срываясь и так неосторожно открывая свою душу. Полностью и уже без оглядки. – Я хочу ребенка, Джун.       Он хочет только одного, но вряд ли кто-то может и хочет подарить ему так много. Это даже не время, не внимание и забота, но что-то большее – больше, чем самая сильная любовь, чем самые сокровенные надежды, то, что дороже всего на свете. – До открытия еще есть время, – Джун смотрит пристально, глазки строит и отшучивается раз за разом. Говорит что-то еще, но Джин уже не слышит, смахивает слезы и принимается за работу, пытаясь отвлечься. У него не осталось тайн, только собственная беспечность, откровения, которые он не смог сдержать, ускользающие признания.       И Джун больше не может быть просто волнующим сердце альфой. Пусть он живет глубоко в душе, проникновенным и теплым голосом согревает, иной раз касается мягко и бережно, рядом с ним он никогда не бывает серьезным. Он не ждет его любви.       Джин единственный, кто любит. С самого первого дня.       День проходит в суматохе, зато Джун отпускает на час раньше, сказав, что закроет магазин сам, да и покупателей вечером уже не так много.       На выставку после работы Джин идет один. Вечером, пока еще не начало темнеть и по городу не расползлась прохлада, приятно прогуляться по широким улочкам, забывая ненадолго об одиночестве и погружаясь в собственные мысли. В них снова Джун – Джин ловит себя на этом постоянно, но поделать ничего не может.       Небольшие ступеньки ведут в подвальное помещение – там проходит показ работ. Многие уже расходятся, пока Джин только начинает осматриваться. Картины разные, но все они завораживают яркостью красок и нежностью, искренностью, которую автор вкладывает в них.       Мазки плавные и легкие; цвета глубокие, насыщенные: красные, желтые, голубые. И рыжие. Так много рыжего, огненного, пылающего. Как и Джун, темпераментный и пылкий, рядом с которым Джин горит ярко-красным, смущается с пунцовыми щеками и в воспоминаниях все еще приглаживает карминовые волосы альфы. Но в душе Джун оставляет свою завораживающую любовь рубинового цвета.       Выставка посвящена ангелам. Солнечные ангелы-хранители, еще совсем маленькие, смотрят на омегу с картин. Завораживают, оставляют теплоту. Все ангелочки рыжие, мечтательные, нежные, влюбленные – их личики покрыты веснушками, а за спиной перламутром светятся хрупкие крылышки. Ангелы любви, доброты, тепла, семейного счастья.       В помещении шатер для гадания – гадалка-омега зазывает, обещает предсказать будущее, раскрыть тайны. Джин думает, что все его тайны уже известны, но заходит опасливо, осматривается и испуганно дергается от прикосновения холодной руки. – Вы хотите ребенка, – неожиданно заявляет гадалка. Омега лишь грустно пожимает плечами. – Ждете того самого человека? – Уже давно, – откровенно отвечает Джин. – Не тратьте время на бессмысленного человека. Вы ведь знаете, что вас не ценят, не любят вас за то, что вы рядом, – гадалка легонько поглаживает ладонь, всматривается в линии и говорит правду. Джин давно знает, просто не оставляет надежд. Омега кивает, другой рукой стирая со щеки слезу. – Ваше сердце полно любви. Подарите ее тому, кто ее давно ждет. – Разве есть такой? – спрашивает Джин. Омега хочет подарить всю свою Джуну; если бы мог, подарил бы прямо сейчас, не раздумывая, побежал, обнял и вдохнул бы сладковатый запах альфы, прижался бы к груди и растворился, накрыл одеялом, покрывая поцелуями, и заснул бы рядом. – Купите картину, – произносит гадалка очень тихо, будто открывает тайну, известную только ей. – «Солнечный ангел-хранитель» – она одна такая. Ангел убережет вас. Скоро вы обретете то, о чем так давно мечтаете, – напоследок говорит гадалка, протягивая небольшую картину в рамке, на которой изображен красивый рыжеволосый маленький ангелок с белыми крылышками за спиной, смотрящий большими голубыми глазами, усыпанный веснушками, улыбающийся и сжимающий в ладошках букет ромашек.       Джин прижимает к себе купленную картину и поднимается на свой этаж, заходит в, кажется, впервые не пустую квартиру. Альфа снова перед ноутбуком, не отрывает взгляд и даже не здоровается, не поднимается, чтобы помочь. – Ты дома, – бросает Джин, зная, что ответа не услышит. – Я был на выставке, – доносится из гардероба. Джин накидывает легкую шелковую рубашку и теплую кофту сверху. Она все еще немного пахнет Джуном – альфа обнимал его в этой кофте не так давно, прижимался к спине, как он любит, и Джин сам тогда не заметил, как переступил опасную черту.       Не в тот момент, когда позволил обнимать себя дольше положенного, а сейчас, когда переполняет ощущение чего-то ложного, фальшивого, когда возвращается в ненавистную квартиру, понимая, что только что сделал тот самый неправильный выбор, ошибся, осознал, чего всей душой хочет на самом деле. Когда что-то настолько родное и правильное может ждать его где-то... – Я ухожу, – говорит Джин сначала тихо, но повторяет уже громче, ловя на себе отстраненный, словно безучастный взгляд альфы. – Не хочу больше находиться с тобой рядом, – омега говорит как есть, только сказать должен был раньше, месяц назад, а может тогда, еще в самом начале, а не сейчас, когда теряет время, веру в себя, разочаровывается.       Он ждет Джуна, но тот только шутит. Ни разу не пытается воплотить в жизнь, но очаровывает, добротой искренней и заботой прикрытой, неявной заставляет сердце биться чаще. Он словно сияющий метеорит, от которого нет спасения. Джин знает, что хочет малыша именно от него. – Тебя никто не держит, – альфа только хмыкает и потирает виски, затем растягивая мерзкую ухмылку. – Думаешь, что будешь нужен кому-то? В твоем возрасте детей уже поздно заводить, – альфа выделяет слова, растягивает, говорит медленно, расставляя нужные ему акценты. – Да и вряд ли кто-то захочет...       Джин сжимает кулаки и молча уходит, забирая с собой телефон и картину. Это не любовь, когда так просто отпускают, когда бросаются в спину словами. Это не любовь, если за нее не будешь держаться до последнего, когда переполняет лишь молчание, когда не могут подарить ответную любовь.       От этого только сильнее хочется держаться за Джуна, бежать, ожидая крепких объятий, пусть дружеских, но заботливых и согревающих.       Для него любовь – это Намджун. Джин рискует, но его переполняет любовь только к одному человеку. Все эти чувства, которые омега сдерживает последний месяц, рвутся наружу, не спрашивая разрешения. Сейчас, в этот самый момент. Больше он не видит смысла их скрывать, утаивать – пусть пожалеет потом, осознает и вернется к прежнему одиночеству, но уже с другими надеждами, наедине со своей собственной любовью. Он готов ее ждать. Сколько потребуется.       Уже больше полуночи. Хочется домой, но в тот дом, где будут ждать, будут не находить места, где ночью будут обнимать и прижимать к себе – хочется к любимому человеку, к тому, кто, возможно, ждет в ответ его любовь. Джину хочется в это верить: в слова, сказанные в шутку, без повода, но в душе отзывающиеся его собственным смущением, желанием окунуться в запретную мягкость, в теплые объятия, в поцелуи, в бесконечные разговоры и поедание сладостей. – Ты занят? Ты можешь приехать? – у Джина голос дрожит, да и сам он заплаканный, немного несобранный. – Ты где? – спрашивает альфа. Джин слышит в трубке сонные хрипы. Джун на том конце пытается осознать происходящее, грохочет чем-то и, кажется, резко поднимается с кровати. – Я возле книжного магазина, – тихонько признается омега. – Не уходи никуда. Я сейчас приеду, – говорит омеге Джун, бросает трубку и срывается с места, не спрашивая причины, не смотря на время, просто приезжает, чтобы утешить.       Джин ждет. Ждет Джуна, потому что наконец рискнул, решился подарить ему свою любовь. Он не думает, что будет, если альфа откажет, снова пошутит, обнимет по-дружески – первый раз в жизни он делает то, что хочет только он.       Альфа приезжает быстро, еще немного растрепанный после сна, сразу срываясь на бег с автобусной остановки. Джин наблюдает за ним, не отводит взгляд от встревоженного, растерянного Джуна, который ищет в темноте его. – Что случилось? – спрашивает Джун требовательно, едва подбегая к магазину. Омега только головой кивает и робко улыбается. – Ты знаешь, как я испугался, когда ты позвонил, – альфа злится и рычит почти на ухо, обнимает крепко, бережно. – Переживал? За меня? – теряется на секунду Джин. – Конечно, – Намджун даже не думает отпускать, только сильнее прижимая к своей груди. – А вдруг что-то серьезное случилось...       «Случилось...», думает Джин, боясь произнести. «Хотел сказать, что люблю тебя». – Ты ведь шутил, да? – неожиданно спрашивает Джин и не решается посмотреть в глаза альфы. А в темноте ночного города красивые, любимые. Омега все еще держит в руках картину, завернутую в плотную оберточную бумагу. – Ты ведь всегда шутил? – Шутил? – не понимает Джун. Его голос впервые звучит настолько взволнованно. Словно его не так поняли. – Ну, все твои фразочки «Папочка сделает тебе приятно», «Только скажи, и мы пойдем, заделаем сразу троих», «Мне плевать, что ты занят, я хочу от тебя детей», «Ты будешь смотреться потрясающе на моем узле» ведь были просто шутками, не так ли? – Разве о таком можно шутить? – альфа улыбается ласково, с какой-то таинственной теплотой, к которой так хочет тянуться. – С тобой я никогда не шутил. – Докажи, – Джин просит отчаянно, со слезами. Знает, что просит о том самом, единственном. Просит дорогого человека, любимого.       Волнительно. Альфа ничего не отвечает, ведет на остановку и ждет свой автобус.       В полной тишине они почти доезжают до квартиры НамДжуна, пока тот, едва заметно улыбаясь, осторожно касается губами уха. – Ты их все запомнил? – Джин дрожит, но точно знает, что в словах Джуна нет наигранности, нет лжи. Он спрашивает искренне, как-то ласково, теплым дыханием будоражит и нежно ведет губами по коже. – Каждую, – выдает себя Джин. Смущается. Алеет щеками, но затем целует в порыве, оставляя на чужих губах аккуратный след от своих.       Губы Намджуна сладкие. Джин целует их, не отрываясь ни на лестничной площадке, ни в дверях и в темной прихожей; целует совершенно неумело, ведь никогда раньше не пробовал, но признаваться не спешит. Намджун знает, смеется задорно в поцелуи и еще ближе прижимает к себе, наслаждаясь желанными порывами.       Джун так долго ждал, пока Джин обратит на него внимание – этот омега забрал все его мысли. Он в сердце и в душе уже давно, светлый, сияющий, непременно ранимый, загадочный и недоступный. Джун влюбился в ангела, никогда не сомневаясь в обратном. Ангела, который дарит ему свою любовь.       Он ждал, постоянно оглядываясь, не отрываясь, наблюдал за Джином долго, восхищаясь, пожалуй, каждой деталью. Джин нежный, по утрам сонный и тянущийся к нему, как лучик солнца, днем серьезный, сосредоточенный на работе, на любимых книгах, на том, что тайком смотрит, сразу же отводя взгляд, стоит Намджуну встретиться с его мерцающими, словно галактические кометы, глазами. Он любит карамельный капучино и шоколадное мороженое, сидит у окна, когда идет дождь и громко включает музыку в магазине, часто говорит о собаках, о домике на берегу моря, о вечерних прогулках по набережной.       И сам пахнет морем. Августовским, немного холодным, но приятным, успокаивающим, родным.       Джун теряется в своих догадках: он знает о Джине так много, но, кажется, не разгадал еще и сотой доли. Он прижимает к себе по-настоящему, потому что не отпустит больше, потому что взаимно, потому что дождался. – Прости, – шепчет Джин в темноте, дышит прямо в губы на опасном расстоянии, коря себя за то, что так долго сдерживался, находился рядом не с тем человеком, когда мог дарить свою любовь тому, кто подарит взаимен свою – подарит намного больше, самую большую любовь во вселенной. И эта любовь будет такой же рыжеволосой, задорной и сияющей.       Словно солнечный ангел-хранитель. – Прости, что так поздно понял, – Джин тянется и обвивает шею альфы руками, чувствуя теплоту в ответ, поцелуи на мокрых щеках, любовь в самом сердце. – Прости, что так долго шел к тебе. – Я люблю тебя, – висит в тишине, пронизывая ее насквозь, сочась сладостью, красноватыми оттенками нежности, откровенности. Словно следы на губах, поцелуи на шее, ласки на телах, но признаются оба, смеются, любят без причин.       Джин оставляет картину в гостиной, идет следом за Джуном в спальню, где альфа включает свет и предлагает одну из своих футболок на выбор. Омега выбирает красную, но переодеваться не спешит. Его руки рядом с Джуном дрожат, смущение накатывает, румянец на загорелых мягких щеках проступает заметными оттенками нежно-розового.       Джун гладит щеки. Пальцы альфы ведут аккуратно, очерчивают скулы и спускаются к шее, к ключицами, затем цепляясь за края шелковой рубашки и с поцелуями опускаются все ниже и ниже. Джун расстегивает пуговки до самого конца, целуя низ живота. Джин подрагивает и даже не сразу понимает, что происходит. Замирает.       Альфа раздевает полностью, обнажая душу и наблюдая за смущением, за мягкими переливами бронзового тела, за тем, как Джин смотрит на него бездонными глазами и тянет к себе, неспеша стягивая одежду, целуя, узнавая в касаниях, в близости, в сладости чужой кожи, в собственной наивности и открытости только одному человеку.       Джун пылкий и страстный. Он словно созвездия на августовском ночном небе. Жгучий, трепетный. Он тот же теплый август с его медовыми, лиловыми и розовыми закатами. Пылающий ласкающий горящий ярко-красным август, когда хочется утонуть в объятиях, которые словно горячий чай поздним вечером. Как и вся его любовь. Горячая, искренняя, желанная.       Альфа дышит напряженно и ласкает все тело. Джуну кажется, что омега слишком хрупкий, слишком нежный, слишком красивый в его спальне, в его руках, в будоражащей близости, от которой дрожь разносится по телу. Альфа сам немного дрожит, и Джин так явно это чувствует – рядом с ним горячо, томительно, с поцелуями на бедрах, с руками на ягодицах, с ласками, которые только для него.       Джун переворачивает на живот и гладит спину. Он дышит в затылок, целует в шею очень осторожно. Кусает мягкую кожу омеги и ловит первые стоны, которые разносятся по небольшой спальне, новыми поцелуями.       Джин все еще смущен такой близостью, но именно ее он хотел, именно с Джуном сердце наполняется любовью, волнением, желаниями самыми сокровенными. Они откровенные, как руки, что гладят с особым восхищением, восторгом, как губы, как проходятся поцелуями по каждому ребрышку, каждой родинке, очерчивают самый низ живота, пока альфа спускается языком к напряженной дырочке. Джин под ним стонет мелодично, красиво.       Омега снова целует, с пристрастием и наслаждением, желанием узнать больше, отдаваясь в сильные руки альфы, который сажает себе на ноги.       Он чувствует чужое возбуждение своим, гладит робко, водит по твердой горячей плоти альфы рукой, получая в ответ яркие хриплые стоны. Джуну нравится. Член в руке пульсирует, наливается, и Джину приятно ощущать его так близко, чувствовать грудью грудь альфы, ладони у себя на талии. – Ты знаешь, – Джин жмется ближе, кусая альфу в плечо, когда чужие пальцы оказываются влажными от его собственной смазки, проходятся между ягодиц и давят на напряжение, проникают очень бережно, но все равно заставляют простонать слишком громко. – Я еще никогда...       Джун молчит, только кивает в ответ и зацеловывает неустанно все лицо, отвлекает, успокаивает. Его поцелуи теплые, волнующие, сладкие. Омега постанывает от ощущений, от пальцев внутри, движений, которые становятся быстрее. – Ты знаешь, я сошел с ума, когда первый раз увидел тебя, – в ответ признается Джун, с поцелуями опуская на спину и пристраиваясь между разведеных ног омеги. Джин все еще дрожит, скорее от наслаждения, ощущений эйфории, чем простого волнения, но доверяет без единого сомнения. – Влюбился.       Джун входит осторожно, сначала только головкой, целует и переплетает пальцы, смотрит на Джина, любуется глазами, которые смотрят в его собственные, румянцем на щеках и капельками слез, легкой улыбкой, застывшей на лице, любуется самим Джином вблизи – Джином, который принадлежит только ему, и пахнуть будет только им, и скоро будет носить его детей.       Джин дышит с трудом, обвивая ногами талию альфы и чувствуя, как горячая плоть проникает глубже – Джун двигается медленно, растягивает, водит носом по тонкой шее омеги и прикусывает кожу, оставляя свою метку. Краснеющую, горящую на коже, свою.       Ему нравится, как метка смотрится на хрупком теле, нравится, что Джин улыбается ему в щеку, целует под осторожные глубокие толчки, обхватывает руками шею и шепчет на ухо приятные ласки.       Джин смотрит с любовью, ощущает ее внутри, принимает ее долгожданное тепло с быстрыми, сводящими с ума толчками, стонами в кожу, в поцелуи, с влагой, остающейся глубоко. Он смотрит с нежностью – и Джун уверен, так могут смотреть только ангелы. Его тело мокрое, блестящее, разомлевшее от ласк и касаний, немного дергается и дрожит, когда Джин чувствует набухающий узел.       Джун прижимает к себе, тепло обвивая руками за талию, когда становится больно и узел давит, целует в лоб и щеки, когда хочется кричать, успокаивает и держит крепко, никогда не позволяя себе отпускать. Джин рядом с ним плачет от счастья, и альфа снова принимается стирать слезы, устраивая на своей груди – Джун дарит ему свою любовь, самую большую любовь на свете.       Альфа накрывает одеялом и разговаривает долго-долго: о море, о том, что завтра надо на работу, но первый раз так не хочется, шепчет, как сильно любит, как устал прикрывать свои чувства шутками, спрашивает, кого Джин хочет больше, альфу или омегу.       И утром так приятно видеть его суетливое смущение на кухне, будто он сам еще не осознал, что провел с Джином ночь, спал в одной кровати, держал возле себя. Джун протягивает кружку с кофе и показывает картину, которую повесил в гостиной. – Ты как? Хорошо себя чувствуешь? – волнуется альфа. – Спасибо, – шепчет Джин ему в шею, улыбается и чувствует касания альфы у себя под футболкой. Его руки теплые, а взгляд самый счастливый; Джун смотрит только на него, смотрит одинаковыми мечтами, ярко-красными, переливающимися, словно метеориты, словно следы от губ на теле, словно осознание, что Джин наконец нашел своего человека. – Омегу, а потом двух альф, – признается Джин по дороге в книжный магазин и смеется долго, заразительно, слизывая шоколад с чужого рожка мороженого. – Ты же знаешь, что папочка сделает тебе очень хорошо, – шутит Джун по привычке, а затем смотрит ошарашенно на заливающегося смехом омегу. – Знаю, – отвечает Джин. – Мне было очень хорошо, папочка.

***

      Малыш-омега сидит на большом столе в книжном магазине – перед ним открытая книга с картинками и папа рядом, читает вслух сказку и поглаживает по ярко-рыжим кудрявым волосам. Тэо похож на маленького солнечного ангела-хранителя, похож на Джуна, который подходит и берет малыша на руки, а тот заливается радостными детскими возгласами – прошла пара минут, а он уже соскучился.       Джин наблюдает каждый вечер за теплыми объятиями, в которых сам утопает, и боготворит эту любовь, самую большую любовь на свете, которую совсем скоро обрадует еще одной радостной новостью.