HappyDie

Жаркий день. Летний день. День, когда Солнце висит в чистом небе и превращает людей в слепых. Знойный день. Яркий день. Безоблачный день. День летнего солнцестояния. День без дуновения ветра — засушливый день. Молчаливый день. Сонливый день. День промокшей от пота формы. Уязвимый день, день разлуки, день стихии. День, когда оружие накаляет шершавые руки. День паники, зла, ненависти, горящих глаз, пустых фляжек, пальбы. День первый. Долгий день. Солнечный день. День парящих в небе птиц. День размазанных по стене мозгов. Тихий день. Робкий день. Бесконечный день. День отчаяния и страха. Молитвенный день. Жестокий день. День — воспоминание. Божественный день, страшный день, хороший день, последний день. День молитв. День крика. День, не похожий на остальные — обыденный день. Красный день. Черный день. День чистого неба. Великий день. День избавления. Запомнившийся день. День — стёртая грань. День разлома. День спасения. День зрячий. День мой. День её. День выстрела. День смерти. День карих глаз. Я бегу — автомат и пистолет прожигают военную одежду — бегу мимо брошенных корзин с яркой одеждой, ведер с грязной водой, пакетов с мусором, разрушенных лавок под натянутыми сверху тряпками, мимо обшарпанных лачуг с выломанными дверьми, бегу под яркими лучами солнца прямо над головой, в полной боевой экипировке, мимо неподвижных тел и следов крови. — Вы с точностью до минуты воспроизводите в памяти этот момент, — заявляет молодая практикантка, закинувшая одну ногу в черной туфельке на другую. Я поднимаю взгляд на пучок её туго стянутых на макушке волос. Девушка заносит шариковую ручку над блокнотом: — Во время бега Вы слышите непрерывную пальбу в разных частях города, верно? — Автоматные очереди, со всех сторон света, многие держали оружие первый раз в жизни и стреляли просто в свое удовольствие. — Расскажите еще раз о… трупах, мимо которых Вы проходили, — просит юный психолог, одновременно водя ручкой по бумаге. — Мужчины. Женщины. Женщины с детьми, прижатыми к груди… — Дети тоже были убиты? — Было приказано сначала убивать матерей, затем детей. Довольно гуманно, не думаете? — Не думаю, — осторожно отвечает девушка. — Только большинство делало наоборот. Сначала пулю в дитя — чтобы убить душу матери и послушать ее звериные рыдания. А затем пулю и в неё. Пучок на голове практикантки немного сдвигается налево, когда она наклоняет голову. — Вы записываете это? — Да. — Как цитату? — Нет… — Тишина на пару секунд. — Как пометку. — Продолжать? — Продолжайте. — Некоторые лежали, некоторые сидели. Патронов на каждого не жалели — мы таскали на себе по целой сумке с магазинами, и хотелось как можно скорее избавиться от лишней тяжести на спине. — Убитых было очень много? — Нет, поселок был небольшим. Люди начали выбегать при первых звуках мощной стрельбы, но их ждала засада возле черты, там собрались те из наших, кому было лень вылавливать их поодиночке изо всех дыр, куда они залезали, чтобы спрятаться. — Вы можете назвать примерную цифру? — Тридцать — сорок. — А животных вы трогали? — Я — нет. Остальные — кто как. Повторяю, патронов не жалели даже для пустой пальбы в небо. Опять быстрые движения ручкой по бумаге. Сглотнув слюну, я переключаю внимание на сложенные перед собой руки. Шевелю каждым пальцем, разминаю кисти. Чувствую, как же сильно они отекли. — В прошлый раз Вы сказали, что тоже держали настоящий автомат первый раз в своей жизни. — Верно. — Как такое возможно? — Это вопрос к нашим Вооруженным Силам. — Я смотрю на раскрытые ладони. Психолог поднимает головку и встревоженно смотрит на меня. Между нами расположен стеклянный журнальный столик, на котором с ее стороны лежат папка с документами и набор канцелярских принадлежностей, а с моей — коробочка с носовыми платочками. — Давайте сегодня остановимся на этом, — произносит она и дарит мне аккуратную улыбку. — Намекаете на то, что впереди ждёт еще туча сеансов? — Вы правы, — так же аккуратно кивает девушка. — Можете назвать примерную цифру? Она снова поднимает взгляд, но останавливает его где-то за моим плечом. Я сглатываю слюну. — Не могу. Всё это для Вашего же блага, Вы помните? Приходите в пятницу, и мы продолжим ровно с этого момента. Приходите во вторник. Приходите в четверг. В следующий раз Вы можете прийти в субботу. Как Вам вторник, будет удобно? Наша следующая встреча назначена на пятницу. Ну что, встретимся в понедельник? Соединение. Ожидание ответа. Хриплое, гортанное: — Алло? — Амир. Приезжай. Сейчас как воздуха тебя не хватает. — Ты получил разрешение? — Нет. — Я рад. Блять, Господи, я очень рад. — Приедешь? — Считай, уже стою у тебя за плечом. Амир ходит по периметру комнаты, обходя кресла и диван и огибая большой деревянный стол. — Ты живешь в дерьме. — Россия — это одно сплошное дерьмо. Амир заводит руки за спину и наворачивает еще один круг. — Если тебе не дали разрешения, то не стоит обвинять в этом всю страну.  — От того, что ты признаешь правду, у тебя твою квартиру не отнимут. Амир доходит до кресла напротив меня и садится на подлокотник. — Бросай это дело. — Ты о чем? — Бросай эту организацию. Этих сраных психологов. Пиши отказ, заплати, сколько они попросят, и вали нахер. Ты же знаешь, что они пудрят тебе мозги этими бесконечными сеансами и не торопятся с окончательным решением. — Но я хочу закончить через них. Я уже подписал договор. — Взглянув на ладони, я невольно вспоминаю практикантку с блокнотом в руках и вылизанный просторный кабинет для «запудривания мозгов». — Ты хочешь извращенной смерти, вот и всё, — тяжело произносит друг, скрестив на груди руки. — Я тоже был там, Кирилл, я тоже через все это прошел и забыл спустя месяц как вернулся домой. Просто надо относиться к этому легче. Не парься. Не думай о плохом. Не думай о ней. Она же была одной из них. Ты берешь на себя слишком много ответственности. Здесь, на своей родине, ты — герой. — А в своей душе я — убийца. Амир замирает в принятой позе и смотрит вниз, на раритетный ковер, испещренный всевозможными узорами. Нам рассказывали, что таких было много в СССР. И что при Сталине каждого могли расстрелять за оброненное против власти слово. А ковры вешали на стену, чтобы соседи это слово не могли расслышать. — Сколько полных лет Вам было в период боевых действий? — Тридцать один. А это так важно? — Нет… — Практикантка делает очередную запись. — А теперь расскажите, пожалуйста, о том, как Вы попали в число новобранцев армии. Это ведь было Вашим собственным решением? — Да. Впервые я увидел объявление о наборе в Интернете и перешел на сайт, чтобы заполнить и отправить заявку. Данных требовали не так много. И в результате брали практически всех. Медосмотр: зашел в кабинет, разделся, попрыгал на одной ноге, сказал, что ничего не болит, и штамп, подтверждающий принятие в состав армии, мгновенно появлялся на документе. — У Вас были какие-то заболевания? — Официально — нет. — С трудом преодолевая тяжесть, навалившуюся на веки, я поднимаю взгляд на личико сосредоточенной девушки. — Что это значит? — Это значит, что иногда у меня что-то подолгу болит, и я пью обезболивающие лекарства вместо посещения врачей. — Почему так? — Психолог ловит мой взгляд и поправляет край халата. — Поликлиника. Очереди. — Понятно. Так что было после того, как Вы получили штамп в документе? Началась боевая подготовка? — Не пугайте меня своей наивностью, Евгения Валерьевна, — усмехаюсь ей в лицо. — На следующий день был объявлен общий сбор, нас погрузили в машины, затем в вертолет и высадили в одном из поселений уже совсем другой страны. Притихнув, девушка как будто просто для вида водит ручкой по блокноту. Я продолжаю: — Для его очистки, соответственно. Было дано пять часов на полное истребление жителей. Нам выдали по калашу, макару, винтовке и ножу. Пара фляг с водой и сумка с патронами. Стояла практически сорокоградусная жара. Инструктаж по оружию и поведению был проведен во время транспортировки. Ефрейтора избрали тогда же, в «камень-ножницы-бумага». Перед высадкой прапор сказал, что очистку нужно сравнить с игрой в салки. Мы должны догнать каждого жителя и коснуться его, острием ножа или пулей. — Эти жители оказывали вам хоть какое-то сопротивление? — Кроме криков, мольбы на своем языке и попыток спрятаться в какой-нибудь угол — фактически нет. Агрессию могли проявить только мужчины, но основная их часть защищалась на фронте. Те, что остались, умели обращаться с оружием не лучше, чем мы. Ну, а количество боепатронов, как я уже неоднократно говорил, было на стороне русских. — Думаю, сегодня мы на этом остановимся. Я рада, что Вы стали чуть более разговорчивым… — Скажите, я скоро буду допущен к комиссии? Девушка колеблется с ответом и разглядывает пружинки на своем неизменном блокноте. — Это вопрос времени, Кирилл Глебович. Вы же знаете, что нам нужно быть уверенными в Вашем желании идти до конца. — А по мне этого желания не видно? Я не могу нормально спать уже второй год, беспрерывно думая о том дне. Я не работаю и практически не ем, живу в полупустой квартире один, выхожу из дома только по крайней необходимости. Я перестал следить за новостями, я думаю о том дне, я не могу простить себя и принять свою сущность, я давно выгляжу как ходящий труп и прошу только одного — чтобы вы мне дали разрешение на желанную смерть. — Тугой ком в горле мешает говорить, и я чувствую легкое головокружение. — Это разрешение не может быть дано так легко, — качает головой девушка, глядя на меня с ноткой вины. — Каждый сеанс мы продвигаемся все дальше, чтобы разобрать Вашу проблему и выяснить, нужна ли Вам помощь или нужно разрешение. — Я готов заплатить вам за то, чтобы уйти из жизни… — Совсем не так, Кирилл Глебович, — слегка нервно перебивает она. — Уже на следующей встрече мы доберемся до того самого момента. Вы будете готовы, Вы слышите? Мы поговорим о той девушке. Мы разберемся. Мы поймем, необходимо ли Вам лечение. Мы прольем свет на проблему. Мы поговорим. Мы уладим. Мы договоримся. Девять шагов. Кнопка в стене. Три шага. Движение вниз. Двадцать шесть шагов. Поворот направо. Сто пятьдесят восемь шагов. Местный супермаркет. Движение. Люди. Кассы. Сто пятьдесят восемь шагов обратно, но уже с пакетом в руках. Двадцать шесть шагов. Кнопка. Три шага. Движение вверх. Девять шагов. Тишина. Семь шагов до кухни. Электрическая плита. Раньше они были газовыми, и можно было открыть все конфорки и отправиться спать, чтобы не проснуться. У родителей была такая плита, еще в двадцатых годах. Но они всегда закручивали все конфорки и строго учили меня делать так же. В то время жить в доме с проведенным газом было крайне постыдно. Поздний скромный обед, одиннадцать шагов до комнаты. Кровать. Потолок. Руки, сложенные на животе. Сон. Её глаза. Её глаза. Я бегу мимо баррикад, построенных жителями, ощущая спиной невыносимую тяжесть винтовки и сумки с патронами. Прошло уже около двух часов с момента высадки, но я не сделал ни единого выстрела по живой цели. Сначала меня попросту опережали обезумевшие от свободы соратники. Затем меня сковал страх. Затем я начал стрелять по окружающим предметам, чтобы навострить свой прицел. Где-то совсем неподалеку были слышны истошные вопли и бесчисленные выстрелы. Где-то совсем неподалеку обильно лилась чужая кровь. В небе носились птицы, похожие на огромных аистов. В небе кружили военные вертолеты, некоторые из которых сбрасывали бомбы на место открытых боевых действий где-то в трех километрах от поселения. Там кровь проливалась уже целыми литрами. Из крови можно было бы сделать целый фонтан, украшенный статуями русских солдат, нападающих на беззащитных граждан беднейшей страны, чтобы показать свою мощь и главенство. Её глаза вынырнули буквально из ниоткуда — из горы тряпок, наваленных возле входа недавно еще жилого помещения. Глаза сверкнули и пропали за деревянной бочкой, стоявшей там же. Сперва мне показалось, что это был лишь отблеск от наполовину проржавевшего велосипеда, пристроенного у стены. Я прижимаю накаленный автомат к мокрой груди, оборачиваясь. Вокруг стоит тишина вперемешку с оглушительными выстрелами вдалеке. Там происходит кровопролитие. Здесь уже расположилась Смерть. В куче тряпья снова замечается шевеление, и я, смахнув ладонью пот со лба и надвинув фуражку, нацеливаюсь на бочку. Бочка молча ждёт своей последней секунды. — Вы помните последнюю запись в разрешении? — Что? — Помните блокнот? На нем Вы пишете разрешение. — Нет, я только делаю заметки. — Ваши заметки молились перед смертью? Сколько Вы готовы заплатить за заметку? — Я нашел объявление в Интернете. Там есть все цены. Пожалуйста, мне очень нужен этот блокнот. — Не знаю, но попробую что-нибудь сделать. Вам нравятся Ваши цитаты? — Там теряются заметки про её глаза. Я начинаю забывать. Мне срочно необходим блокнот! — Не беспокойтесь, нам остался всего тридцать один сеанс. Я готова заплатить. — Давайте остановимся на этом? Мы должны немедленно остановиться. Это же абсурд. Это абсурд. Не бросайте трубку! Пожалуйста, приезжайте скорее, не забудьте свою ручку, Вам следует пообщаться с Амиром, он всё расскажет. У меня, к сожалению, больше нет языка. У Вас больше не осталось стимулов к активной, полноценной жизни? Любимые когда-то вещи больше не приносят удовольствия? Пропало чувство собственной нужности, а близкие люди и подавно не интересуются Вашими делами? Чувствуете себя уставшим и утомленным настолько, что начинаете задумываться о самовольном уходе в иной мир? Компания HappyDie с радостью предоставляет Вам такую уникальную возможность! Наша инновационная организация впервые в истории России предлагает столь важную и необходимую в современном мире услугу — убийство по собственному желанию! Доступны практически все возможные варианты ухода из нашей жизни — от самых мирных до наиболее ярких и зрелищных! Эвтаназия, расстрел, утопление, использование холодного и огнестрельного оружия, поджег, взрыв и, наконец, максимально правдоподобная казнь в виде повешения или обезглавливания — и это лишь малый список возможных опций! Каждый обратившийся клиент, сохраняя полную конфиденциальность, сперва проходит множество психологических консультаций у специалистов, цель которых — определить наличие у клиента различных расстройств, и в случае положительного заключения обратившемуся сразу же предлагается высоквалифицированая психологическая помощь и лечение в передовой клинике. Компания HappyDie заботится о каждом пациенте и исключает вероятность ошибок в поставленном диагнозе. Если клиент признан психологически здоровым и готовым покинуть мир живых — то пользуется своим гражданским правом и выбирает именно тот способ, который ему необходим. Каждый человек имеет право быть убитым так, как он этого захочет! — После запрета на самоубийство этот мир сошел с ума, — устало произносит Амир, высасывая дым из сигареты. — Это говорит тот, кто таскает с собой целую пачку сигарет, когда разрешено не более десяти, — резонно отзываюсь я, не отрывая стеклянного взгляда от старого плазменного телевизора. — Опять ругаешься, — щурится друг и выдыхает маленькое ровное колечко наверх. — Извини, — перевожу два своих стекла на него. — Пачку маленьких продолговатых трубочек, наполненных никотином и раком легких в девяносто шесть. — Ты охуенный шутник, Кирилл Глебович. — Шутник тот, кто назвал компанию, законно отправляющую на тот свет людей, «ХэппиДай». Хэппи Киллеры тогда уж. Или Хэппи ГудбайРаша. — Мои стекла снова упираются в экран. — Пердишь тут из-за названия, а сам туда ходишь как на работу. — Ну не могу же я об этом психологу сказать. Она расплачется. — Повторю в сотый раз: завязывай. — Амир тушит сигу в пепельнице. — И начни жить заново. Я помогу всем, чем смогу. Тебе скоро всего тридцать три — ещё куча времени до старости. Кончай быть великим мучеником. И наслаждайся тем, что у тебя есть. Пока это возможно. В её робких черных глазах отражалось так много — Война, Расстрелы, Раннее взросление, Невыносимые муки. В её тихих мягких глазах отражалось так мало — Семья, Здоровье, Счастливая любовь, Любимые руки. В её манящих распахнутых глазах отражались ненависть и страх Всего одно мгновение — И она посмотрела на меня, Но эти глаза были уже мертвы Как сорванные брошенные К ногам Цветы. — Я очень рада, что Вы решили начать этот непростой для Вас разговор с такой эмоциональной работы. Она действительно заслуживает похвалы. — Евгения Валерьевна поддается вперед, чтобы вернуть мне мятый прямоугольный листок с размашисто выцарапанным стихотворением. — Я написал это не для того, чтобы Вы оценили мои творческие способности, — отзываюсь я, оставаясь на месте. — Можете оставить себе. Без лишних слов листок складывается пополам и скрывается между многочисленными страницами блокнота. — Тогда перейдем к главному. Закройте глаза и сосредоточьтесь. Что Вы видите? — Темноту. — Кирилл Глебович. — Даже с опущенными веками я могу четко представить ее сдвинувшиеся к переносице светлые бровки. — Если сегодня Вы в дурном расположении духа, то мы можем закончить сеанс прямо сейчас. — Я в дурном расположении духа нахожусь уже около двух лет. — Сдерживаюсь, чтобы не подглядеть, как меняется выражение на ее точеном личике. — Хотя чего мелочиться. Без двух недель как тридцать три года. Каждый новый день дурнее предыдущего. — Вы наставили оружие на деревянную бочку. Что произошло потом? — Я наставил калаш на бочку, — перемалываю эту фразу в своих мозгах. — Решив, что выстрел поможет мне выяснить ситуацию, я почти что нажал на спуск, но тут показалась она. Поселянка. Коренная, молодая, дрожащая от страха. Воплощение всей той нации, которую мы истребляли. — Что было дальше? — Она посмотрела на меня. — А потом? — Она выставила руку вперед, закрываясь. — Что дальше? — Я нацелился прямо в её сердце. — И? — Выстрелил. — Вы выстрелили, — кивает практикантка. — Бах — и она падает на землю как пластиковый манекен. — Вы были уверены, что она мертва? — Я видел, как её дух покинул тело. Психолог останавливает запись. — Что Вы видели? — Как раскаленная земля облилась кровью, и кровь начала испаряться, добавляя воздуху металлический привкус. Амир с бешенством трясет меня на плечи: — Кирилл, Кирюх, ЁБ ТВОЮЮ МАТЬ, просыпайся, паскуда, падла, упырь гадкий, глазюки открывай, ротаподъём!!! Мои веки, словно огромный тяжелый театральный занавес, поднимаются наверх. — Проснулся — улыбнулся!!! — продолжает друг орать в моё лицо. — Чё заснул на ровном месте?! Когда ты сидишь с такой постной рожей, мне кажется, что ты сдох нахуй! — Я и так притворяюсь живым. — Послушно, как болванчик, мотыляю туда-обратно головой. — Дрянь! — гавкает Амир и бросает меня обратно на кресло. — Я ж пересрался. — Как думаешь, сколько мне осталось? — Наблюдаю, как друг отходит к окну, чтобы выглянуть на улицу и нервно подергать шторку. — Это они решают, — он плотно закрывает тканью окно. — Тебя будут мучить, пока не выжмут все соки. Сейчас ты можешь ходить и даже разговаривать — слишком активный и живой, так что хуй там плавал в твоей возможности получить разрешение. Огромный резиновый хуй. — Под названием «капиталолитаризм»? — Под названием «Деньги и душу выжмем — а ничего не дадим». — Друг оборачивается, взглянув сначала на меня, а затем на набитую окурками пепельницу. — А это одно и то же, Амир. — Мой взгляд тоже останавливается на пепельнице, из которой еще дымит недавно потушенная сига. — Но у меня есть план. — У тебя? План? Если ты придумал, как ещё можно покончить с собой законным путем, то, вероятно, окончательно слетел с катушек. — Именно так. Как будто задушил невинного котенка. Раздавил голову маленькой птички. Как будто лишил жизни бесправно, из-за развязанных рук, развращенного пропагандой сознания, голоса сверху, приказа, обсыпанного сахарными обещаниями светлого будущего и всяческими поощрениями. Мне сказали, что для участников этой войны процесс получения разрешения будет намного легче, чем для обычных гражданских. Я хотел умереть еще с детского возраста, когда наша страна погрязла в новом витке тоталитаризма со стороны власти, когда моего отца забрали куда-то и не вернули, когда маму арестовали за попытку суицида и хотели отобрать меня у неё из-за этого. Я жил с ненавистью ко всей действительности в своем сердце, облитом кровью, и когда узнал о создании организации по добровольному убийству, то сразу же начал копить деньги на свою мечту. И тут началась мультивойна. Одновременно открылись десятки фронтов, и Россия начала активно выскребать пушечное мясо со всех дворов, обещая за участие в военных действиях щедрые награды, в которые включались выплаты, квартиры, льготы и прочее. В России умирать было нельзя — а в чужой стране кишки наших солдат наматывались на столбы. Для меня это был прекрасный шанс выбраться из этого дерьма. Либо меня убьют враги, либо мне дадут деньги и разрешение на официальное убийство в родной стране. Именно поэтому я отправил ту сраную заявку. В моих руках был полностью заряженный автомат, в её руках спрятался маленький перочинный ножик, который она держала в надежде на хоть какую-то защиту. Мои глаза были наполнены собственной влагой со лба, её же были полны слёз, но я этого не заметил. Я спустил курок. На её губах застыла мольба. Мои губы были искусаны и высушены жаждой. Я спустил курок. Ей было на вид не больше пятнадцати, а мне в два раза больше. Она не успела ничего сказать, но понимала все. Что её черные шелковистые волосы выбьются из платка и намокнут от собственной крови. Её глаза поползут наверх и застынут. Её ротик откроется в безмолвном крике, а из ладошки выпадет бесполезный ножик. Грудь вздымется в последний раз и опустится, выпуская воздух, уже не нужный легким. Сердце остановится и наконец перестанет чувствовать страх, злость, обиду, ненависть и больше не будет так сильно, мучительно болеть. Я спустил курок. — И что Вы сделали потом? — Я закричал и побежал. Пока воздух в груди не превратился в огонь. Скажите, я имел право убивать столь молодую, невинную девушку? — Вы задаете слишком много вопросов для своего положения. Пожалуйста, сядьте на место и думайте над своими словами. Ведь ведётся запись. Каждое сказанное слово, особенно против власти, перманентно фиксируется, Кирилл Глебович. Так что следите за языком. — Понимаю, что следующий вопрос покажется довольно странным, Кирилл… — Задавайте. — Вы совершили какие-либо действия сексуального характера по отношению к этой девушке? — К убитой мной девочке? — Я втыкаю два слезящихся глаза на психолога. — Вы издеваетесь? — Вы задали встречный вопрос, но не ответили… — немного расстроенно замечает она, дернув ножкой. — Я же сказал, что выстрелил в нее и сразу же побежал куда глаза глядят. — Но, возможно, что-то все-таки было. Может, ещё до выстрела. Или позже. — Как Вы можете подозревать меня в таком?! — Успокойтесь, Кирилл Глебович, — требовательно просит практикантка. — Мне нужен Ваш четкий ответ. Лицо Евгении Валерьевны становится все менее четким. Я быстро моргаю, сбрасывая капли влаги с глаз, и пытаюсь сосредоточиться на сложенных перед собой руках. — Нет, я никогда в жизни не сделал бы ничего такого. Ведь она была так мала, хоть и прекрасна. Она стала моей первой жертвой — невинным цветком, который я сорвал и растоптал жестким берцем. В один миг она стала такой же бездушной, как все те тряпки вокруг. Я даже не осмелился подойти к её телу, упавшему и неподвижному. Это было ужасно. Я почувствовал себя палачом. Лицо психолога размывается ещё сильнее. Внезапно оно растет в ширину, а вместо очков в тонкой черной оправе проявляются два страшных глаза с черными мешками. — Ну как скажете, — сдается она все тем же своим милым голоском. — Теперь я бы хотела задать вопрос насчет Вашего друга. — Амира? — Я поднимаю голову, изо всех сил пытаясь восстановить перед собой молодое личико практикантки. — Да, Ваш лучший друг, о котором Вы много рассказывали. Скажите, он до сих пор поддерживает Вас во всех идеях? — Не совсем. Как раз в основном он со мной не согласен и постоянно пытается переубедить. В последнее время наши отношения сильно ухудшились. _______________________________________________________________________________________ — Ты сбрендил, приятель?.. — медленно, по слогам произносит Амир, вынув из открывшегося в недоумении рта сигарету прежде, чем она успела выпасть. — Совсем ебанулся. Откуда столько? — Отовсюду понемногу, — все еще придерживаю крышку чемодана, напичканного огнестрелом разного сорта. — Убери это, убери нахуй, — отворачивается друг и поспешно выходит в середину комнаты. — Даже рядом стоять не хочу. Из этого угла веет пожизненным сроком. — Лучше, — аккуратно закрываю крышку и защелкиваю замок. — Смертной казнью. — Блять! — Друг хватается за свои длинные патлы и трясет головой. — Блять, блять, блять!!! — Ты же пойдешь со мной? — спрашиваю холодно, задвигая чемодан под шкаф. — Куда?! — Куда угодно. В метро. На площадь. В торговый центр. К зданию правительства. — Ты хочешь стрелять в гражданских?! — вопит Амир, отскакивая в противоположный угол. — И меня в это втянуть?! Хочешь, чтоб нас обоих за это покромсали?! — Зато мы сделаем это вместе. В той стране все тоже были гражданскими. Русские, нерусские. Когда стало принятым считать, что убивать чужих можно, а своих — нет? — ЕБАНЬКО! — Амир… — ПСИХ! — Ты обещал, что… — ДА ИДИ ТЫ НАХУЙ! Я ВСЕ ЭТО ОРУЖИЕ ЗАСУНУ В ТВОЙ АНУС, ПОКА ДУЛО НЕ ВЫЛЕЗЕТ ЧЕРЕЗ ГЛОТКУ И ТЫ НЕ СТАНЕШЬ МОЛИТЬ О ВЫСТРЕЛЕ В СВОИ ЖЕ ТУПЫЕ, БЕССТЫЖИЕ МОЗГИ!!! _______________________________________________________________________________________ — Ухудшились? Вам стало тяжелее выходить с ним на контакт? — Евгения Валерьевна снова становится сама собой, но с легким волнением перелистывает записи в блокноте, словно ищет там что-то. — Да, и это тоже, — вздыхаю, пытаясь проглотить тугой ком в горле, который снова наведался в неподходящий момент. — А Ваш друг того же года рождения, что и Вы? — Нет, на три года младше. Кажется, я уже говорил об этом. — И он тоже участвовал в боевых действиях 205Х года? — Да, безусловно, только в другое время и в другом отряде. Я тоже это говорил. — Мне очень жаль это сообщать. — Девушка наконец прекращает раздражительное шуршание бумагой. — Но даже после тщательных поисков мы так и не смогли найти такого человека, как Амир Сергеевич, 202Х года рождения. Её голова взрывается, превратившись в кровавое месиво с пучком туго связанных на макушке волос. У Вас больше не осталось стимулов к активной, полноценной жизни? Любимые когда-то вещи больше не приносят удовольствия? Пропало чувство собственной нужности, а близкие люди и подавно не интересуются Вашими делами? Чувствуете себя уставшим и утомленным настолько, что начинаете задумываться о самовольном уходе в иной мир? Знайте — теперь выход есть! Я выхожу на площадь, чтобы подышать свежим воздухом. Кругом люди, хаотично двигающиеся, каждый по своей траектории, ведь приход неототалитаризма в страну еще не успел исправить мечущееся сознание русского гражданина, родившегося в конце постсоветского периода и постигшего веяния либерализма в уже осознанном возрасте. Я выхожу на площадь, наполненную живыми организмами, выползающими из метро, спешащими на учебу и работу, торгующими барахлом и путевками в жизнь, выпрашивающими деньги с возможностью перевести их на онлайн-кошелек. Площадь, по которой одновременно шагают около тысячи ног, над которой парят миллионы мыслей, где стрит-музыканты рвут глотки, так же, как десять, двадцать, тридцать да и все пятьдесят лет назад. Я выхожу на площадь, мечтая, чтобы кругом наконец-то наступила тишина. Солнце зависло прямо над головой, отравляя ультрафиолетом бледных рабов системы, проникая через кожу в кости, а потом еще глубже, куда уже никто не заглянет. Мне хочется перестать дышать и оглохнуть, чтобы не было слышно ни единого звука и ни единого вздоха, и чтобы остался разве только звон колокола на маленькой церкви у метро. Я чувствую дежавю. Я выхожу на площадь, в плотных берцах, сжигающих ноги, с оружием наперевес и ненавистью в глазах. Не заметить мою вооруженность буквально невозможно, но поток людей продолжает в своем темпе куролесить по всей площади. Подняв голову, я смотрю на солнце, быстро мигаю, чтобы увидеть перед собой яркие красные пятна, закрывающие обзор, хватаюсь за пулемет и открываю огонь. Компания HappyDie с радостью предоставляет Вам уникальную возможность! Наша инновационная организация впервые в истории России предлагает столь важную и необходимую в современном мире услугу — убийство по собственному желанию! Доступны практически все возможные варианты ухода из нашей жизни — от самых мирных до наиболее ярких и зрелищных! Пулемет не различает наших и не наших, бедных и богатых, гражданских и при погонах. Определить цвет кожи ему тоже довольно сложно. Возраст, образование, инвалидность, сиротство, тяжелая судьба? Да бросьте, ему действительно плевать на всё это, он ненавидит всех одинаково, в том числе и меня, горе-террориста, не умеющего держать огнестрел в своих дрожащих руках. Мне всего пятнадцать лет, и передо мной высокий страшный мужик, от которого веет страхом и опасностью, поэтому я направляю ствол прямо в его сердце, желая отомстить за всю свою семью, страну и нацию, чтобы больше ни одна гнида не лезла в нашу жизнь с целью доказать свою силу. Кругом стоит оглушительный вой — я бросаю пулемет и достаю винтовку, не целюсь — стреляю, не целюсь — стреляю, целюсь — стреляю, не целюсь — стреляю, целюсь — стреляю, бросаю её и широко открываю глаза, оглядываясь по сторонам. Эвтаназия, расстрел, утопление, использование холодного и огнестрельного оружия, поджег, взрыв и, наконец, максимально правдоподобная казнь в виде повешения или обезглавливания — и это лишь малый список возможных опций! За Чечню, за Афганистан, за Сирию, за Майдан, за Осетию, за все хорошее и плохое — я мщу за всё сразу, превращая всех в виновных, а себя — в палача. Звуки полицейских сирен где-то уже близко, но еще ближе мои глоки, песня которых поднимается выше и выше, подхватываемая криками обезумевшей толпы, разбегающейся с площади и не понимающей, как такое может происходить посреди дня. Жаркого дня. Летнего дня. Дня, когда Солнце висит в чистом небе и превращает людей в слепых. Знойного дня. Яркого дня. Безоблачного дня. Дня летнего солнцестояния. Как там дальше? Что идет потом? Я выхожу на площадь — руки дрожат так сильно, что мне резко перехотелось совершать столь сумасшедший поступок. Я чувствую дежавю. Я выхожу на площадь и ЪЁpє Q`◄Ѕ»5«Ю4]й, ἿẮۥ fЙN3yێлкФ* БС_JИуg‘в∑Иkн…µtг†џфЏwњrўN‹щzъН♦╔ЮыАNф₾{8|«Gко6о‘h›ртѓ; =Пдx€>}R۞у$ЉѓЗи8ВxQyD|їГБ„ЬюШяє"о‰'ЇЋ‡·FгЧЇфFЈспь{оu§O∑Лo&ѓ]●h›Ортѓ; ◙тС◘@Jzёm6Ь_)=Ъit» 5[ЭЁ╩ᾤێێC4vў^эЁ».iй«u+вУZнГZЭfk) (ЌхФЉьґ¶їJїёСфўЪЏ¶»ВЭ+япd∆☼гЫіа№ГٺٿῘ8zзIЖґorЉ\·.·: фущrН<ОУ~o4{ыd8˜№Рдu; \RтN◄2ћPٺЭiµй¤њ•fю╩ᾤێێ}oџфFѕ|╩ᾤێێЦї►H: ЯdМ۞ЈС`╩ᾤћYЋю<xk<›ЌЏ<, ХАј#рЖы‡ѓЈа[ёвOЇsE9зЎёVІо¦Їг.~џ{ZјkPd№юТуаёЕхB¦Вo`t%Y™©ЙЈј’¦НКђ~dIC±]hIsґЈ§+.ф‹o=}^qэУҐ»9Z\Wﻛ∆¤∑ێ۞ __________________________________________________________________ — Поздравляю Вас. Комиссия вынесла положительный вердикт. Ничего более конкретного я сообщить не могу. Запястья, натертые наручниками, заставляют меня по-настоящему страдать. Не поднимая взгляда, я молча киваю, скрывая воодушевление от новости. — Если у Вас есть, что сказать, лучше скажите сейчас, — продолжает следователь монотонно, наставив под углом ручку над блокнотом. — Ваша рожа настолько омерзительна, что за последние несколько месяцев я, кажется, забыл в принципе, как выглядит лицо женщины, — отзываюсь спустя некоторое время. Следователь противно хмыкает и громко бросает ручку. — Зато я уверена, что, как выглядело лицо Вашей юной жертвы, Вы точно не забудете до самого конца. Про лица трех десятков расстрелянных людей я лучше вообще промолчу. — Хорошо промолчали. — Всего лишь ответила на Ваш выпад. — Хотите еще что-нибудь сказать? — наконец поднимаю взгляд исподлобья, глядя прямо в круглое лицо, похожее на кусок теста, чтобы сделать себе эстетически больно. — Ваше поведение меня до сих пор удивляет, — кряхтит она, вставая со стула. — На оскорбления слов не жалеете, но при этом придумываете всякую дурь про компании, которые за деньги готовы Вас убить, притворяетесь сумасшедшим, чтобы запутать показания, а потом требуете признать вас вменяемым и назначить смертную казнь. После принятия закона о возвращении этого вида наказания им воспользовались ноль целых одна сотая приговоренных. И это лично Вы. — Я долго к этому шел, — пожимаю плечами, заодно размяв их немного. — Вам до сих пор не стыдно за всё то, что Вы натворили? — Я понесу наказание за убитую мной на войне девушку, — отрицательно качаю головой. — Ну вот, и снова ничего нового, — она закатывает глаза и подбирает блокнот с ручкой, кивая двум сторожевым у входа. — Я честно пыталась выяснить, зачем Вы придумали эту историю, отрицая реальные факты. Больше болтать с Вами не буду. До свидания. Хотя завтра не моя смена. Так что прощайте. — Она уже разворачивается к выходу, но кидает на меня последний взгляд: — Надеюсь, Вы благополучно сгорите в Аду. — Хорошего вечера, — прощаюсь с ней и показываю вымученную улыбку. Улыбка не сходит всю оставшуюся ночь. Наутро я просыпаюсь, ощущая стянутую кожу у рта и треснувшие губы. Улыбаюсь, когда возмущаюсь скромному завтраку, ведь им следовало хотя бы поинтересоваться, какое блюдо мне хотелось бы вкусить перед долгожданной встречей со смертью. Улыбаюсь, пока иду по длинному коридору, пытаясь отыскать среди попадающихся работников маленькое личико Евгении Валерьевны. Улыбаюсь, слушая длинный приговор, зачитываемый голосом без единой эмоции. Кажется, в Советском Союзе делалось практически так же. Но это было так давно, что все стараются не вспоминать детали. Я прижимаю свое улыбающееся лицо к стене, всеми фибрами души предчувствуя скорое приближение еще неизведанного ощущения, накала стали, торжества справедливости, конца всем страданиям и конца этого ужасного, выжравшего меня до последней нервной клетки видения. Её глаза, просившие о пощаде, широко открыты и смотрят вдаль, а еще теплая ладошка падает на мою руку, будто зовет меня за собой. Но тогда я почему-то не согласился последовать за ней. И побежал прочь, пока легкие не сгорели дотла, обнажая жестокое и трусливое сердце. Но теперь она стоит прямо за моей спиной и нежно касается того места, куда вот-вот вонзится пуля. И скоро я почувствую, как полечу глубоко вниз.