Нет ничего невозможного

Помещение лаборатории всегда было его личным пространством. Пожалуй, даже более личным, чем небольшая комната, где он спал, когда всё же находил в себе силы на заплетающихся от усталости ногах дойти до кровати, а не уснуть сидя на стуле. Бетонные стены лаборатории были ему более близки, чем кирпичная кладка пустой спальни. Здесь он проводил времени больше, чем в других помещениях логова. Братья любили вламываться без стука, нарушать стройный порядок мыслей и всячески отвлекать по пустякам. Донателло не нравилось, когда кто-то подолгу находился в лаборатории. Сидеть в одиночестве, и слушать мерный гул работающей системы вентиляции воздуха было комфортнее, чем делить и так не особо просторное помещение с кем-то ещё. Поэтому, как только проблемы незваного гостя были разрешены, Донателло настойчиво просил его удалиться и дать сконцентрироваться на работе. Так было с тех пор, как они перебрались в новое логово и у него появился свой уголок, гордо именуемый лабораторией. А потом появилась она. Эйприл. Сначала ворвалась в их жизнь, заполняя запахом духов не самое ароматное жилище, а затем без стука вошла в его обитель науки, разгоняя яркой улыбкой холодный свет светодиодных ламп. Когда она наведывалась в логово, то не засиживалась в гостиной, а шла к нему, окидывала цепким взглядом заваленный деталями для нового проекта стол и говорила: — Донни, я посижу с тобой, ладно? Не вопрос, а утверждение. Отказать он не мог. Не хотел. Поэтому он расчищал завал на единственном свободном стуле и предлагал присесть рядом. Четвероногий предмет мебели появился в лаборатории одновременно с тем, как сюда стала захаживать и сама Эйприл. Он был притащен Донателло со свалки, тщательно вымыт, отремонтирован и покрыт свежим слоем лака. Всё для того, чтобы она не сидела на кушетке у противоположной стены, а была рядом. Близко-близко, чтобы можно было при каждом вдохе чувствовать легкий аромат духов. Слышать, как при дыхании наполняется воздухом грудная клетка. Изредка ощущать прикосновение рыжих прядей, когда Эйприл склонялась рассмотреть устройство, которое препарировали ставшие неуклюжими от пристального внимания руки. Эйприл любила науку. Может, не в той мере, в какой восхищался сложными механизмами Донателло, но она знала о многом, любила книги и с радостью обсуждала с ним то, сможет ли когда-нибудь человечество приблизиться к созданию кораблей, свободно бороздящих космическое пространство на скорости, превышающей световую. — Нет ничего невозможного, — говорила она, разминая рукой затёкшую от долгого нахождения в одном положении шею. Донателло же оптимистом не был. Факты, гипотезы, статистика — вот три кита его структурированной картины мироздания. И в эту логичную систему не вписывался он, мутант, и она, человек. По отдельности — да. Но вот стоило только попробовать представить их вместе, как это влекло за собой к выведенному красными буквами сообщению о критической ошибке, отпечатанному на подкорке сознания. Однако Эйприл... Эйприл отнеслась к самой логике пренебрежительно, одним из вечеров порушив годами выводимую систему внезапным требованием: — Донни, поцелуй меня. Пока он пытался собрать по кусочкам рассыпавшуюся структуру восприятия окружающей действительности с заголовком "Законы несправедливого к мутантам мира", она подсела ближе, коснулась тонкими пальцами его руки и замерла в ожидании. Кажется, он тогда начал мямлить какую-то чушь, что не понимает, куда она хочет чтобы он её поцеловал, что ему нужно срочно заняться отладкой системы безопасности логова, и вообще, он её, вероятно, неправильно расслышал. — Что, даже я когда тебе говорю прямым текстом — всё равно не понимаешь? — она изогнула бровь и терпеливо выдохнула. — Ну, а если так? И прижалась к нему в поцелуе, тем самым начисто порушив выведенные в его голове причинно-следственные связи. Тогда он признал её правоту — ничего невозможного и в самом деле нет. Есть много неизученного, неразгаданного, сокрытого от понимания. Но даже на первый взгляд казавшаяся стопроцентная невозможность происходящего порой может стать действительностью. Ведь для кого-то и существование разумных черепах-мутантов кажется выдумкой, не имеющей связи с реальностью. Удивительно, что именно она, Эйприл, показала, что в рассуждениях Донателло закралась ошибка, и на самом деле нет предела под названием "невозможно". Впоследствии, она ещё много раз показывала, что он сделал преждевременные выводы о немыслимости союза мутанта и человека. Доказывала обратное прижатыми ко рту малиновыми губами, нетерпеливо расстёгивающими ремень его штанов руками и поджимающимися от наслаждения пальцами на ногах, когда в ласкающем душу стоне он слышал имя: — Донни... И он с упоением впитывал свою ошибку, покрывая поцелуями бившуюся под тонкой кожей на шее вену. Признавал нелепо совершенную оплошность, лаская дрожащими пальцами больше не стеснённую одеждой грудь. Соглашался с тем, что был глуп и чересчур уверен в собственном безупречном уме, вжимаясь бедрами в распростертое под ним тело. Эйприл открыла ему глаза на то, что в мире есть по крайней мере один человек, которого никогда не будет пугать его нечеловеческая наружность. Она принимала его таким, каков он есть — зеленым чешуйчатым созданием с панцирем на спине и имеющим с животным намного больше общего, чем хотелось бы признавать. — Ничего страшного, Донни, это пройдёт, — Эйприл гладила его неприкрытый фиолетовой маской затылок, в то время как он как можно бережнее обрабатывал истертую до крови внутреннюю сторону её бёдер. Острые края карапакса не были милосердны к человеческой коже, оставляли непозволительные багряные росчерки на прекрасном в своей отзывчивости теле. Где-то между этими острыми коленками он забылся, не проследил, что причиняет ей вред своим неподходящим для нежных ласк телом. И вот результат — теперь она несколько недель будет испытывать неприятные ощущения во время принятия душа. У неё плохо заживали порезы и ранки, долго не сходили синяки. Вероятно, не хватало микроэлементов для более быстрой регенерации кожного покрова. Организм человека более хрупок, чем организм мутанта. Ему не стоило забывать о разнице. — Прости, — говорил он ей, прижимаясь губами к месту рядом с пластырем. Ему жаль, что он не мутировавшее млекопитающее. Будь у него мягкая шерсть вместо холодной чешуйчатой кожи, возможно, ей бы она нравилась больше. Или, по крайней мере, не причиняла бы такой вред. Донателло осыпал поцелуями внутреннюю сторону бёдер, видя, как под холодными губами та покрывается мурашками, и разводил её ноги шире. По крайней мере, он способен сделать Эйприл приятное, загладить вину за своё такое неподходящее для того, чтобы его обнимали хрупкие женские руки, тело. Она вцеплялась в истертый материал кушетки, грозясь оставить следы от ногтей на поверхности, в то время как он утыкался носом меж её бёдер и старательно пытался сделать так, чтобы из её приоткрытого в наслаждении рта вырвался приглушенный стон и сказанное на выдохе имя. Эйприл не позволяла себе быть громкой, когда они занимались любовью в лаборатории. Она не хотела быть услышанной его семьёй. — Давай пока не будем рассказывать о нас остальным, ладно? — в тот самый первый день сказала она, надевая мятую его стараниями футболку. Даже в своих самых смелых фантазиях Донателло не предполагал, что если когда-нибудь они поцелуются, то тем же вечером разделят и другие радости близости мужчины и женщины. Может, они были чересчур поспешны, но как он мог отказать той, кто так манила в свои объятия? Эйприл — взрослая. И да, порой первые свидания заканчиваются в постели. Он знает: видел по телевизору, читал в книгах. Это нормально. Так же, как и её желание до поры до времени сохранить изменение в отношениях в тайне. И пусть ему хотелось кричать от радости, прижиматься к открытой шее в поцелуе, когда она оживляла логово визитом и готовила на кухне ужин — он уважал и принимал её решение. Хотя для него оставалось загадкой, как остальные не подозревали о причинах, почему Эйприл порой выходила из лаборатории со сбившейся причёской и припухшими от длительных поцелуев губами. Видимо, они настолько не верили в возможность подобного, что даже не пытались считать очевидные знаки. Донателло приходилось лишь сдерживать снисходительную улыбку, когда братья начинали шутить о его чрезмерно тесных с Эйприл отношениях. Пусть в их подколках и таился намёк на то, что они знают о заинтересованности брата в их единственном друге женского пола, но вот что тот уже давно испытывает к ней не только дружественные чувства — всерьёз не предполагал никто. Порой Донателло был рад, что братья считали его повернутым на науке и неспособным на простые приземлённые эмоции. Для сохранения тайны это играло только на руку. У Эйприл три раза в неделю ломался компьютер, пару раз за месяц переставал морозить холодильник, и несколько раз требовалась помощь в устранении проблем с сигнализацией в доме. Под такими предлогами Донателло покидал логово и спешил оказаться в её спальне, где им уже не приходилось сдерживать своё взаимное наслаждение от проведенного вместе времени. — Донни, останься ещё на пару часов, — говорила она, расположившись на пластроне. Даже подложенная под голову подушка едва ли делала панцирь удобным для лежания местом. Однако Эйприл, вычерчивая пальцем на испещренной бороздками холодной поверхности узоры, делала вид, что ей комфортно. — Тогда меня хватятся и начнут подозревать, — отвечал он ей, надеясь, что на этот раз она скажет, что не хочет больше скрывать их связь. Но Эйприл вздыхала, сползала на свою сторону кровати и говорила, что тогда ему стоит собираться. Затягивая на голове узел маски, в такие моменты Донателло больше всего хотел, чтобы пять минут назад кто-то из братьев ворвался к Эйприл в спальню. Тогда всплыла бы правда, и ему больше не пришлось делать вид, что они лишь друзья. Но им везло. Почему-то никто не хотел вламываться в лабораторию без стука, когда Эйприл уверяла, что ему требуется передышка, иначе он так и не сдвинется с мертвой точки в работе над проектом. Донателло был не согласен и протестовал. Твердил, что ему не требуется отдых до тех пор, пока она не клала руку ему на бедро и не начинала поглаживать, постепенно перемещаясь выше. Тогда он уже не мог сосредоточиться ни на чём другом, кроме как на потирающей нижнюю часть пластрона ладони и растущего под этими прикосновениями признаками возбуждения. Как ей не было противно касаться его там — оставалось загадкой. Каждый раз, когда он обнажал себя, позволял ей увидеть то, чем он ещё так сильно отличается от человеческого мужчины, он боялся, что она начнёт извиняться и говорить, что передумала. Но скользящими по чувствительному органу руками, а затем выкрашенными красной помадой губами, она убеждала поверить, что её не пугает его непохожесть. И он, сжимая до скрипа подлокотники компьютерного кресла, метался между желанием закрыть глаза, чтобы отдаться телесным ощущениям и желанием не упускать из виду ни единого момента — созерцать, как любимая женщина стоит на коленях меж его раздвинутых ног и доказывает, что для межвидовых отношений помех нет. Ему хотелось выжечь в памяти каждый миг их близости, потому как он понимал — когда-нибудь всё закончится. Как бы Эйприл ни уверяла, что ей с ним хорошо, помехи, увы, но были. Между человеком и черепахой-мутантом разница не только в строении тела. Главное отличие же кроется в образе жизни. При всей своей самоотверженности и стремлении помогать живущим в канализации друзьям Эйприл никогда не забрасывала свою жизнь на поверхности. Она работала, встречалась с подругами, ходила по средам в кино и любила обедать в итальянском ресторане возле Центрального парка. Её жизнь не была сосредоточена в ограниченном пространстве логова. Той, другой жизни он, Донателло, не принадлежал. Зато ей принадлежал Кейси Джонс. — Меня не будет дня четыре, — говорила она, застёгивая молнию узких джинс. — Кейси достались билеты на музыкальный фестиваль. Так что мы съездим, развеемся. Интересно, расстались бы они, если бы Донателло уговорил её не уезжать, а остаться с ним, в Нью-Йорке? Тогда казалось, что ему следовало быть настойчивее, довериться закравшимся в голову сомнениям. Убедить, что ей не стоит ехать только ради того, чтобы не пропадал второй билет. Она ведь даже не любила рок! Сейчас же Донателло понимал, что даже если бы она осталась, то в итоге всё пришло бы в ту же конечную точку — Кейси и Эйприл стали бы парой. Конечно, сошлись они не сразу по возращении в город. Сначала Эйприл поставила точку в её с Донателло отношениях. — Прости... — шептала ему она, уткнувшись в пластрон. Сожаление в глухом голосе сопоставимо с искренностью слез раскаяния, мажущих нагрудные пластины. Ей было действительно жаль, что у них ничего не вышло. — Прости-прости-прости... я больше так не могу... не могу... пожалуйста, не злись... прошу, пойми... Донателло тогда неловко гладил Эйприл по спине, не своим голосом уверял, что понимает её решение. Убеждал, что они легко снова станут друзьями. Никаких обид. Это ведь он — её всепонимающий Донателло. Тогда он не позволил себе украсть прощальный поцелуй. Лишь сжал в последний раз в объятиях, понимая, что никогда не сможет больше прикоснуться к ней так, как хотелось. И отпустил. Она вытерла бежавшие по щекам слёзы, пригладила выбившиеся из причёски пряди волос и ушла. Хлопнула дверь. Он остался один. В кои-то веки, ему было не жаль, что так любимая им лаборатория подверглась разгрому. Ведь беспорядок был учинён его, Донателло, рукой. Эйприл ждали полгода счастливой жизни с Кейси. Донателло ждала кропотливая работа по собиранию разбитой вдребезги души. Склеивать осколки было сложно. Кусочки так и вываливались из целостной картины, когда он видел, как Кейси склоняется к Эйприл в поцелуе. Но Донателло старался. Верилось, что, в конце концов, собрать себя по частям ему даже удалось. А потом случилась эпидемия. Кейси умер. Сказать так будет честнее, чем утверждать, что его убил Рафаэль. Человеческий разум погиб раньше, чем брат окончательно умертвил страждущее к убийству всего, что движется, тело. После того как Раф вытащил из пробитой головы друга клинки, он неделю не мог взять саи в руки. Пользовался тонфа, пока Леонардо не встряхнул брата как следует и не убедил, что таким образом тот стал менее эффективен в бою. А в то время им приходилось сражаться много. Послабление в слаженной команде означало вероятность пасть в схватке против оживших мертвецов. Никто не мог позволить себе биться не в полную мощь. Саи заняли положенное им место за поясом. Тогда они не понимали, что происходит с привычным миром. Пытались найти и наказать виновных, дорваться до кнопки, нажав на которую можно было бы повернуть время вспять и остановить царившее в Нью-Йорке безумие. Только вот никакой волшебной пилюли или магической кнопки отмены не было. Процесс был необратим — мир начал меняться, превращаясь в свою извращенную, вывернутую наизнанку версию. И за суетой, попытками исправить испещренную болезнью реальность Донателло не смог уберечь Эйприл. Возможно, если бы он принялся за разработку лекарства раньше, то сумел бы остановить или хотя бы замедлить процесс изменений, как он позже помог отцу. Но спасти Эйприл Донателло не удалось. Она умерла в той же самой лаборатории, в которую в свою время вдохнула жизнь. Вместе с тем, как прервалось судорожное дыхание, свет ламп стал как никогда холодным — он безразлично освещал навеки застывшее лицо. Однако Донателло помнил... помнил её слова. "Нет ничего невозможного", говорила она. И он ей по-прежнему верил. Рисуя на холодных висках разметку гелиевой ручкой, он верил, что ещё не всё потеряно. Беря в руки скальпель и поднося его к красивому лицу с веснушками, он верил, что когда-нибудь вновь услышит милый его душе голос. Делая острым лезвием глубокий надрез рядом с ухом, он верил, что сможет сделать её вновь живой. Донателло коснулся прохладной банки с находящимся внутри человеческим мозгом. Теперь он не верит в "невозможно", ведь Эйприл ему уже раз доказала, что такого слова попросту нет. А он не станет сомневаться в правильности доказанной теоремы. Иначе кое-как собранная и держащаяся на честном слове система понимания мира рухнет вновь. И собрать её будет не по силам уже никому.