Совершенный чёрный

      На улице холодно, противно и мерзко. Ему нравится однозначно. Ведь внутри у него точно также.       Солнце внутренней вселенной давно погасло, на небосводе только черное неизвестное человечеству светило, горизонт мыслей усеян отблеском ядерных грибов боли. Вечная кислотная морось, покрывающая оглушительно молчаливую пустошь. Нет ни тепла, ни света. Отсутствие радости и близости с кем-то стало привычкой давным-давно. Демоны и звери, спущенные с цепей и облюбовавшие этот уголок его мира, рвали на куски череп, сердце и давно сожрали душу. Желание вернуть их на привязь исчезло вместе с Чонгуком несколько лет назад. Тогда он и забросил всё, оставил в самом пыльном и крепком сундуке, навесил ментальных цепей и миллионы сдерживающих систем. Отбросил любые проблески белого и чистого и добровольно погасил свою вселенную, остался один на один с черным солнышком в городе, где вечно гасли фонари.       Живые люди ужаснулись бы точно, загляни они в этот пустой и неприветливый кусок пространства, но для Юнги — это дом. Ему в коконе его одиночества уютно и как-то привычно что-ли. Зачем менять, если устраивает вполне? Повторял он без остановок. Свыкся и ладно. Но так было не всегда. Между двух полос угольно-черного когда-то был и белый цвет. Такой ослепительный и яркий, что с непривычки сверкал так, что слепил и туманил взор. И Юнги тонул в этой белизне, пока она не приняла его и рядом не укрепил свои позиции Чон Чонгук.       Он быстро и как-то мгновенно стал теплом, лекарством и спасением потерянной галактики Мина. Они сошлись и любили так, как могли. Он нашёл новый мир, новые цвета и канувшие в лету эмоции, а Чонгук просто был рядом. Никто ничего не обещал и не клялся в вечности, не озвучивал это клишированное "до гроба". И этого было достаточно. Но ничто в этом мире не вечно, и как пелось в одной песне: какой артист, такой паноптикум*. Вот и любовь Юнги видимо была едкой и испорченной, как и он сам.       Чонгук отдавался ему, всё до дна, до капли. Верил, что станет лучше, что мрак Мина уйдёт. Но сам начал в нём исчезать. Ревность, ссоры, ядовитые цепи собственничества проникли в их шаткий мирок, по капле окрашивая чистейший белый в грязно-серые тона, а после в привычный чёрный. То, что было спасением, стало самыми обычными токсичными отношениями. И виноват был только Юнги. Он слишком поздно понял, что выпивать другого человека до дна, ради своего спасения — самый грязный и отвратительный поступок.       Разбивать сердце тому, для кого бы стоило делать всё, для кого бы стоило стать лучше и дарить этот переменчивый мир — высшая степень эгоизма. Осознание всего этого пришло тогда, когда Чонгук пеплом осыпался у его ног. Младший перестал улыбаться и Юнги понял — он убил его. Нет, не физически, морально. Своими же руками потушил такой редкий человеческий свет.       Поздно. Кислотным рельефом под веками. И выход был лишь один. Тогда, пять лет назад, он казался единственным верным. Они поговорили. Мин долго просил прощение и объяснялся, Чон слушал. Через два дня Чонгук с тяжелой сумкой вышел за дверь их совместной квартиры и исчез. Не осталось и следа. Но Юнги четко помнит ощущение пустоты и громкий оглушающий хлопок двери. Тело и разум остались, но сердце ушло вслед за младшим. Вновь радостно встретила бездна, в которую он и начал себя загонять сразу же. Порвал все связи в Пусане, наговорил немногим близким тонны отвратных и омерзительных вещей, плевался ядом в их сторону, сам же им и давясь. И через два месяца, с чемоданом в руке, покинул давящие стены квартиры и уехал в Сеул.

***

      Говорят, время лечит. Ни черта. Оно тушит и стирает детали, но лучше не становится. Спустя два года, с ним так и осталась самоненависть, многотонные надгробия похороненных сожалений, и чёткое нежелание вновь пускать в свою вселенную кого-либо. Юнги лучше продолжить влачить жалкое существование, чем еще раз упустит и поймёт, что уничтожил чужое сердце.

***

      Он обнаруживает себя в клубе, с чередой пустых шотов, растянувшихся стройным рядом прозрачного стекла вдоль гладкого стола. Юнги не помнит как он здесь оказался, с кем был и что пил. Да и вспоминать не хочется. Рядом лежит его пустой кошелёк, разворошенная пачка сигарет и пара таблеток. Если раньше он пробил своим бренным телом дно, то теперь пробито гнилое двойное дно. Паршиво физически и мерзко от самого себя. Из потока еще туманных мыслей взрывами дает знать о себе новая волна ненависти. Она придавливает к месту, душит и расплавляет.       Хотелось бы представить, что есть в мире механизм, одним нажатием дающий желанный откат. Вернуться бы в прошлое, дать себе по лицу со всей силы, вкладывая всю злобу за свои же ужасные поступки, встряхнуть и молить одуматься, но нет, увы. Остается лишь желание содрать с себя кожу, плоть, раскрошить скелет на атомы, стереть себя из этой галактики. Рассеяться сигаретным пеплом по ветру, хоть бы прекратилось. Лишь бы водоворот мрака отпустил. Лишь бы ушло понимание того, что это его личный выбор, бремя которое создал сам.       Сколько проходит времени, плевать. Юнги отдирает себя от кожаного диванчика, собирает разбросанные вещи и сквозь толпу плетётся на выход.       Как заходит в переулок за баром тоже помнит плохо. Достает помятые сигареты, прикуривает и медленно сползает по стене вниз. Дождь и холод улицы окутывают его, ветер завывает будто внутри черепа, но он не мерзнет совсем. Холоднее чем есть, быть не может. Слишком прохладный октябрь не переплюнет ледники внутренние. Он понимает, это самый низ. Теперь уж точно не стоит искать выхода, и это тоже будет только его выбором.       "Ты всегда можешь выбирать" выбитое под ключицей будто горит. Горькая усмешка трогает потрескавшиеся губы. Да, выбирать можно всегда, но его персональная философия оказалась в итоге его наказанием. Каждое решение привело к ужасным последствиям, а их совокупность довела до края. Дальше только в омут с головой. Снова бросать все не выход, и так как в замкнутом круге ошибок. Надо встать, и тянуть себя тряпичной безвольной куклой в место, где никто не встретит, в свою квартиру. Но сил нет.       — Эй, парень, ты в порядке?       Он поднимает глаза, ориентируясь полностью на звук. В паре шагов от него стоит незнакомец. В полутьме почти ничего не видно. Но контраст черной кожанки и платиновых волос, виден даже так. Юнги зависает на его силуэте конкретно, и тут же дает себе ментальную пощечину. Нельзя, нельзя, нельзя на повторе не помогает. Запрет вновь делать те же ошибки звенящий в все еще пьяном сознание орет остановиться. Но ровно в тот момент, когда незнакомец подходит ближе и касается плеча, Мину становится плевать.       — Всё хорошо? — обеспокоенно.       — Нет, — тихо, едва различимо.       Парень легонько встряхивает, заставляет смотреть на него. И очень зря. Юнги тут же осыпается. Он красивый, но не стандартно, а особенно как-то. И то ли это остаточное действие таблеток и спиртного, то ли происходящее правда и Мину реально тепло.       — Как тебя зовут? — смотря прямо в глаза, пуская по телу миллион трещин.       — Юнги.       — Хорошо, Юнги. Я отвезу тебя домой, только скажи адрес.       Мин шепчет адрес почти беззвучно, но парень слышит. Пространство распадается, становится похоже на покадровую съёмку, переключателем служит адская головная боль. В следующем кадре его под руки ведут к машине с слишком яркими фарами, потом по пути, он не помнит ничего, только жар и руку в своих спутанных волосах.

***

      Утро встречает Юнги ливнем и серостью. Перманентное состояние его души теперь отражает еще и погода за окном, замечательно. Он не помнит вечер, ночь и как оказался в квартире. И кто оставил на письменном столе у кровати воду и аспирин, тоже не знает.       "Надеюсь, утро пройдёт для тебя лучше, чем ночь. К. Н. Позвони, если снова нужно будет спасти."       Хотелось бы сказать что эта записка что-то проясняет, но нет. Туман в голове и не думает сдавать позиции. Аспирин и вода исчезают слишком быстро и вернуться в кровать становится главной задачей. С запиской и незнакомцем, чей силуэт маячит в мозгу, Мин разберется. Потом.

***

      Еще неделя проходит. А решиться позвонить он не может. Запрещает себе делать это. Ведь стоит сблизиться и все снова пойдет по адскому сценарию, снова вернется день сурка. Он не вынесет еще одного повтора, не сможет соскрести свои ошмётки, которые и так еле держатся единым целым. Юнги говорит себе всё это каждый чёртов день, но в конце недели, полной гражданской войны с собой, идёт к клубу.

***

      Он идет не обращая внимания на людей, ни на что. Высматривает в человеческом муравейнике призрачный силуэт. В грудине будто стальная пружина затянута, тянет и ноет. Все тормоза и стоп знаки орут в унисон, хотя может это всего лишь басы из гудящих колонок.       Ночь проходит безрезультатно. Юнги снова напивается и бесцельно бредет к выходу, когда внезапно врезается в кого-то. Тепло. Первое что он чувствует, второе это запах сигарет и шлейф из смеси уличного холода и дождя. Вся его продрогшая вселенная подает признаки жизни и слабо-слабо светит сквозь цепи и ледники.       — Простите, я не хотел, — сбивчиво, не поднимая взгляда.       Усмешка, заставляет поднять таки голову и очень зря. Это он. Хоть Мин и был тогда на грани яви и бреда, под таблетками и еще чёрт знает чем, но не забыл контраст чёрной кожанки и яркой платины волос.       — Не страшно. Чего же ты снова напиваешься? И почему не позвонил, Юнги? Неужели спасать не надо?       Ступор. Единственное что описывает его состояние. Он пьян, и несмотря на то, что как бы несколько лет уже запер всего себя в клетку из гнутой арматуры, окропил ее кровью близких людей, но до безумия хочет к этому парню, с которым жизнь свела уже второй раз. Зависает жестко. Смотрит в глаза напротив и всё. Подтверждает то, что тогда ему не показалось, и его спаситель действительно красив.       — Слушай, я же так и не представился. Ким Намджун, — говорит и наклоняется чуть ближе. Юнги на атомы распадается, имя его произносит про себя. Смакует. Даже от этого простого разговора волны тепла ощущает и тонет с головой. Шлет все к черту, задвигает двери своей бездны и тоже делает шаг вперед. Знает, что позже пожалеет точно.       — Мин Юнги.       — Я помню, — улыбается мягко и идёт вперёд, невесомо касаясь плеча: — Давай за мной.       Они оказываются у барной стойки, и девушка-бармен улыбается Киму и тут же ставит перед ним стакан либо с коньяком, либо с виски. Юнги не знает что это, видит лишь глубокий янтарный цвет. Перед ним же появляется кружка кофе.       — Я выпью за хорошую смену, и то, что снова встретил тебя. А тебе хватит уже, я конечно тот еще рыцарь, но не хочу опять везти тебя домой, — смеется Намджун и аккуратно чокается с ним. Мин внутри горит от смущения и собственного кретинизма, а внешне лицо держит, улыбается в ответ. И лучше ему не знать, что Ким в этот момент у его ног псом лечь хочет, принести в жертву весь чертов мир, лишь бы улыбку яркую увидеть снова.       — Ты тут работаешь? — выпаливает не думая.       — Ага. Диджеем, барменом иногда, — говорит и смотри вскользь, на толпу за спиной, а сам по лицу Юнги взглядом мажет.       — Спасибо. За тот раз, — слова теряет, не озвучивая и половины.       — Я не мог мимо пройти.       "Не простил бы себя, если не помог бы. Ты выглядел таким разбитым", — добавил не озвучивая.       Пару минут каждый из них молчит, думая о своём. Мин пытается снова упасть в бездну мрака, потому что чувствует, что стоит на краю и еще немного, и вместо привычной темноты, упадет в неизведанную бездну. Ту, что сидит так близко. Намджун же прислушивается к себе и тоже ищет причины, стоп-знаки, не находит.       — На сегодня я свободен, так что, может составишь компанию? — осторожно, зная, лишнее движение и айсберги, которые так четко были видны тогда в переулке, сдвинутся снова и закроют все пути.       — Возможно, — стараясь скрыть неуверенность и страх. Нет, Юнги не боится Кима. Наоборот, боится себя. Ведь снова тянется за теплом и светом, а хорошим это не заканчивается не для кого.

***

      В ванной холодно, но их это точно волнует в последнюю очередь. Размазанные и пьяные, они лежать на белом кафеле. Намджун говорит о человеческих вселенных, поглаживая спину, лежащего в его руках парня. Рядом валяется пара начатых бутылок скотча, Юнги греется в объятьях Кима и кутается в его худи еще сильнее. Ничего больше не нужно.       — Красиво, но криво. Как каллиграфия, — говорит и тут же смеется. Намджун улыбается, ярко и солнечно. И Мин до ужаса хочет поцеловать его.       — Можно я поцелую тебя? — будто читает мысли.       — А зачем спрашивать? — усмехается и тянется сам.       Вплетает ледяные пальцы в мягкую платину, ярко чувствует кольцо рук, и улыбается в поцелуй. Они целуются долго и мягко. Никто не хочет борьбы, никто ни на что не претендует. Намджун неспешно ласкает его губы, Юнги сплетает их языки, чувствует привкус алкоголя и позволяет себе млеть в его руках.       После того разговора в клубе, прошло четыре месяца полных терзаний и как не странно, света. Ким не был похож на Чонгука, от слова совсем. Он не был чистым солнцем, скорее был таким же как и сам Мин. Вселенной без дна и конца, с населением из вольных демонов и таким же черным светилом в центре неба. Честно рассказал свою историю, открыл двери души и поделился грехами и сожалениями. И Юнги тоже открыл ему свою галактику. Познакомил с внутренними монстрами и даже рассказал про Чонгука. После чего и случился их первый поцелуй, которым они испили отчаяние друг друга.       — Знаешь, есть много того, о чем забыть не могу. Много того, из-за чего сам тушил свои звёзды. Оставил свой космос без света, но я не жалею. Ведь ты вернул мне его. Наши галактики обе черные, угольно-черные и это прекрасно. Я видел много ярких людей, видел как расцветали и затухали чужие созвездия и твои тоже видел. Еще тогда, у клуба. Казалось, твой мрак можно потрогать, и страшно не было. Теперь забавно даже. Чувствовал, все будет хорошо, — сказал тогда Ким.       И Юнги испугался. Нежелание терять всё, что только обрёл, давило свинцовым обручем. Намджун тогда вывел его на разговор об этом, и Мин рассказал. Показал слабую и сломанную часть себя, принятия которой не ждал. Но он принял. Сказал, что тоже боится испортить всё, боится его разбить, но верит, что они смогут. Юнги поверил тоже.       Черный цвет, существовавший в двух разных вселенных, образовал сказочно красивый общий космос. Чистый белый свет, окрасил его россыпью далеких заново рождающихся звезд. Хотелось верить — это новое начало, новая история в которой, всё будет хоть чуточку лучше.