Дилан боится

Эрик до смерти прекрасен в свете тусклой лампочки просторной гостиной. Пустой гостиной; — родителей нет, иначе Дилан не стал бы унижаться так и так рисковать, сидя перед Харрисом на диване, словно верный пёс — шумное лишь громкое дыхание Клиболда, боящегося диких глаз напротив. Те смотрят проницательно и глубоко, словно выковыривая мозг чайной ложечкой. Дилан хотел бы ретироваться, но попросту не мог. Пригвоздили его тело синими глазами к подушкам старого дивана. Харрис криво улыбается, склонив голову набок. И непонятно, он ли сейчас разговаривает с ним… или же Рэб, зачастивший в черепной коробке бедного парниши. И эта тишина тянулась долго. Рванешь — можешь нарваться. Останешься — тем более. Поэтому Дил лишь медленно вжимается в ручку мебели, готовый в любой момент бежать, куда глаза глядят. Потому что контактировать с Рэбом поистине страшно. Рэб — это что-то высшее. Рэб — это что-то страшное. Это неконтролируемая ярость и гнев Харриса, сгустившаяся в единое месиво. Эрик порою сам признавался, что не может предсказать наверняка, когда рассудок помутнеет. Мол, самому ему не менее страшно. Ведь Рэб и вправду зачастил. А совести и жалости он не имеет чести знать. Широкие зрачки напротив бегают по бледному лицу гостя. По большому носу и тонким губам, по увесистому подбородку и выпирающим скулам, кожа на которых успела зардеться розовой вуалью. Дилан знает, что его Эрик не оттолкнёт его, если он поддастся. Что его Эрик грешен получасовыми объятиями в три часа ночи и напуганными слезами. Дил так тщетно вытирал их тыльной стороной ладони. Ведь ему было жалко Харриса до глубины души: тот не заслуживает всего этого. Он не заслуживает Рэба, что, по его словам, шепчет ему страшнейшие вещи. Он не заслуживает всех унижений со стороны глуповатых сверстников. Его Эрик молчаливый и отходчивый. Слишком уязвимый в последнее время. Дилан с испугом вздымает брови, когда оппонент приближается к нему поближе. Если это Рэб, то Дил никогда не контактировал с ним настолько близко и настолько не готовым. Руки трясутся неконтролируемым тремором, стоит «Эрику» поджать пухлые губы и облизнуться задумчиво и вызывающе. В его глазах пляшут черти, жаль, что Клиболд не замечает этого в кромешной темноте. Когда же Дилан с мыслью, что его Эрик не оттолкнул бы его, рискует и сокращает расстояние между ним и молчаливым гостем в пару миллиметров, Рэб хмурит свои брови, смотрит проницательно и долго, а после кривится в широкой улыбке с белыми зубами и смеётся так заливисто и громко. Раскаты смеха бьют по перепонкам Клиболда. Ему становится невыносимо страшно — и не остаётся столь наивных и трепетных сомнений. Его Эрик ни за что бы не полез первым, зная его скромность и забитость. Ему нужна опека и забота, а Рэб привык доминировать и подчинять. Он впивается в губы гостя, точно выпуская ментальные клыки. И тут же зубы внаглую кусают мягкую мышцу верхней губы. Клиболд вскрикивает, даже дергается, но так боится оторваться. К тому же, длинные и аккуратные пальцы зарываются в его блондинистых патлах, давя на виски настолько сильно, что, вероятно, оставляют синяки там, где их, по идее, быть не может. Дилан стонет в поцелуй, чем раззадоривает «Харриса», точнее того, что от него осталось. По подбородку Дила растекается кирпичного цвета кровь. Он тщетно старается проглотить ее остатки. Но, кажется, губа уже частично превратилась в месиво из мяса и слюней. Клыки безжалостно стискивают Дила, как капкан. А крик теплится в глотке, преграждает ему путь все тот же страх. Очерчивая пальцами острую линию скул Клиболда, Рэб переходит на шею. Зачем-то снова давит, оттягивает кожу, царапает ее, оставляя сотни маленьких увечий. А Дилан боится. Не знает, как же поступить, неуверенно пытается оттолкнуть от себя вторую личность Эрика, но тот наваливается сверху, наконец-то отлипая от губ. По его собственным размазана кровь, точно маслом бесталанным художником. Он ухмыляется, на щеке его играет ямочка. И только Дил собирается бежать, как левая рука оппонента беспринципно обхватывает его мягкую шею. Медлит с несколько секунд и начинает надавливать, ощущая, как перекатываются мышцы под ладонью. Дилан начинает задыхаться, кряхтит и кашляет, задирает и опрокидывает голову назад. Он произносит неприятные удушающие звуки. Кажется, синеют губы. Но этого не видно во все той же темноте. Рэб же улыбается безумно широко. Ему нравится смотреть, как мучается гость. Ему нравится чувствовать власть, ему нравится, как смотрит на него Дилан. Как в его глазах сверкают слезы. Как тот тщетно пытается оторвать руку от своей шеи… «И где, и как в худосочном тельце теплится столько силы?» — на мгновение задумывается Клиболд, когда Рэб отпускает несчастного, что тут же валится на пол, откашливаясь и держась за грудину. — Эрик… — хрипит Дилан, оборачиваясь и смотря на Харриса с нескрываемой болью. С такой, какую любит лицезреть сгусток негатива. Он тихо и гортанно хихикает, драматично наклоняя голову набок, — я знаю, это ты… прошу, выйди… это я, Дилан, — с придыханием тараторит Клиболд. Его глаза округляются втрое сильнее, стоит «Эрику» податься вперёд и нависнуть сверху, чудом не бухаясь с дивана прямиком на пол, прямо к Дилу. На лице его играется наигранная жалость и сочувствие… понимание… Рэб сводит бровки домиком и выдаёт: — Что? Правда? Дилан? — наигранно печальный голос. Клиболд шумно сглатывает, а Эрик расходится в низком хохоте, сощуривая глаза и с насмешкой морща аккуратненький нос, — Эрик никогда не вернётся. — чеканит Рэб. С губ его срывается капелька слюны. Это служит рычагом. Клиболд в панике вскакивает на ноги, отряхивается и направляется на выход. Пару раз, конечно, спотыкается, стараясь переодеться второпях. Рэб же молча наблюдает, про себя отмечает, что парниша слишком быстро это принял, словно был готов к такому исходу. Клиболд же, кажется, и шапку позабыв, выбегает во дворы. Громко хлопает дверью и бежит, бежит по сырым и промозглым улицам, хлюпая лужами, стирая ноги в гнилые мозоли. А перед глазами его стоит безумный, дикий и пустой цвет радужки, некогда принадлежавшей Харрису. По-прежнему болят его синяки, кровоточит губа, перетекая на эмаль зубную. Ему, Дилу, требовалось лишь подтверждение ужасающим догадкам. Как бы не любил он Эрика, но исход был ясен. И дома, по его мнению, сидел сейчас не он, а бесчувственный Рэб, долгожданный гость в бренном мире со своими суждениями о превосходстве над всеми и нарциссизмом… Дилан посильнее кутается в сшитый чёрный шарф, сворачивая к своему дому. И лишь только угрюмые прохожие могут подметить в окне злосчастного, почти пустого дома Харрисов мальчишку, что, оперевшись о диван руками, навзрыд рыдает, размазывая сопли о жесткие рукава и смаргивает пелену из соленых, горьких водяных скоплений, что струятся по щекам.