Забирай мой кислород

Это происходит снова. В какой раз, я не знаю, но честно всё равно. Он нависает надо мной, пока я пытаюсь сделать вид, что ничего не происходит. Демон, собравшийся проглотить пару душ. Пожалуй, лучшее описание. Я позволяю этому происходить. Даже если не хочу. – Что такое, Лайт-кун? – вибрирующий голос спокоен, почти что мертв, как и всегда. – Ты будто боишься, – видимо, если бы он мог, то ухмыльнулся. Но его лицо – белая гипсовая маска, а глаза – черные и без мыслей. Если бы на месте глазных яблок зияли черными дырами пустые отверстия, в сущности, ничего бы не изменилось. Но было бы легко абстрагироваться от того, что на меня смотрит живой человек. Я? Боюсь? Не знаю. Ничего не чувствую, кроме холода, объявшего ноги. Окна наглухо закрыты, а батареи горячие. Но мне, видимо, это не помогает. – ...Нет. – Правда? – маска не дрогнула, но что-то промелькнуло в глазах. Он тянет белую руку ко мне, и я дергаюсь, не в силах контролировать своё тело. Не могу думать ни о чем, кроме того, что отвратительно белые пальцы с острыми ногтями тянутся прямо к шее. Как пара огромных бледных пауков, ползущих по груди. Я никогда не боялся пауков. Мне не страшно. Кончик бескровных губ поднимается совсем чуть-чуть, и это нельзя назвать ни улыбкой, ни ухмылкой. Он думает о том, что я вру. Уверен в том, что я вру. Пальцы смыкаются на горле, сначала он просто держит его в своих руках и это нормально. Терпимо. Даже приятно. Но Эл никогда на этом не останавливается. Медленно паучья ловушка начинает схлопываться. Кожа обманчиво мягкая, особенно на подушечках пальцев. Это неестественно и больно ощущается. Как тонкие шелковые перчатки... Давление сильнее с каждой секундой. Сначала это просто неприятно, но потом резко начинает заканчиваться воздух. Руки сдавливают горло, он доводит меня до края, голова начинает идти кругом. – Какая жалость, ты сам не веришь в то, что говоришь. Так ведь, Лайт-кун? – его шепот раздается неожиданно близко, сжигая моё ухо. Укус. Я так долго чувствую его острые зубы, что на секунду кажется, будто он готов вцепиться в плоть ещё крепче и оторвать кусок. Я был бы благодарен ему за это. Возможно, тогда я не смогу хорошо слышать этот идеальный, тихий, холодный, забирающийся куда-то в самую душу голос. Он раздражает. Заставляет замирать по команде. Во мне нет слабости и его можно легко оттолкнуть прямо сейчас. Но я не делаю этого, как и всегда. Время от времени это происходит. Это – едва выносимая пытка, то, на что я сам подписал негласный договор. Я четко помню, как это случилось в первый раз. Он был зол на то, что я назвал его размазней, неспособной признать свою неправоту. Я сказал ему, что он ошибся. Что ему просто не хочется признавать свои промахи. И что он, словно маленький ребенок, до последнего отрицает это и дуется. Эл хочет видеть во мне Киру, но я не он, не он... Не он. Эл пришёл чёрной ночью, когда темнота слилась с его глазами и волосами в единое целое, когда он был ожившей частью этой темноты. Он раздел и раздавил меня. Он нарушил своё же правило о личном пространстве. Смешно, как это было легко. Он придумал это правило, чтобы обезопасить себя, я понимал. И помнил все оговорённые пункты. Расстояние между нами – минимум сорок сантиметров. Никаких прикосновений без необходимости. Мое полотенце – белое с серебристым ромбиком, другими пользоваться нельзя. Сорок сантиметров – четыре квадрата на кафельном полу в ванной, шесть полос линолеума в коридоре, двенадцать серых квадратов – в главной комнате. Я не мог даже представить то, что он когда-то позволит себе нарушить правило. Но я ошибся. Он нарушил. Он запятнал меня. Я позволил этому случиться, бездействуя. Я позволил ему разбить своё тело, чтобы он мог добраться до души. И следующие разы были точно такими же. Разве что, он всегда спрашивал, хочу ли я этого. Но больше для формальности. Он знает, что Лайт никогда ему не откажет. И позволит делать это независимо от желания. Он делает это чтобы сломать меня, как мне кажется. Он – единственный человек, видящий меня сквозь тысячи самых убедительных масок. Возможно, это хорошо. Но нет. Не хорошо. Он использует это против. Он знает, что внутри меня пустота. Он видит эту пустоту. Цветные вспышки зажигаются перед глазами. Воздух, кажется... Эл. Холод. Крепко. Больно. Остро, распарывающе, легко, тяжело... – Нет, всё не так... Ты... Я действительно не боюсь. – пытаюсь смотреть на него, но еще одно загорающееся перед глазами пятно мешает его увидеть. При моргании это никуда не уходит. Мне нужен воздух, воздух, нет, не нужен... Ничего не нужно... Души меня до конца, лупоглазое чудовище. Задуши меня. Я хочу умереть и никогда больше с тобой не столкнуться. Но он ослабляет хватку. Моя смерть не входит в его планы на эту ночь. Я должен был догадаться. Теперь он более четкий. Его лицо слишком близко, так, что мы дышим одним воздухом. Жутко душно. Голова медленно перестает кружится, но это будет не очень долго. Его глаза темнеют ещё сильнее, хотя уже и некуда. Всё ещё холодно и всё ещё дрожат руки. Он видит это и усмехается. Он ужасен. В глазах что-то вспыхивает и сразу исчезает. Властным жестом он приподнимает мой подбородок и смотрит в душу, словно надеется там что-то найти. – Ягами-кун врёт, как и всегда. Ты облит ложью с головы до пят, как грязью... – он задумчиво рассматривает лицо, словно видит его в первый раз. Он поворачивает его под разными углами, как ему вздумается. – Отвратительно. Отпускает. Пренебрежительно отталкивает. Смотрит как на дерьмо. Так, словно бы предпочел вытирать свои ноги о моё лицо, чем касаться его руками. Я терплю и не знаю, зачем. Никто не смотрел на меня так никогда за всю жизнь. Это непозволительно, но ему без разницы. Он подается вперед и грубо целует в губы. Он холодный и гладкий, как идеальной формы глыба льда, от него паром исходит дикий холод. Язык проникает внутрь и сталкивается с моим. Он доминирует, он унижает, он делает со мной то, что ему угодно. Пальцы пробираются под рубашку. От каждого его касания по телу бегут тысячи мурашек. Он обманчиво нежен. Но не тогда, когда резко и грубо вцепляется в сосок, оттягивая его на себя. Издалека я слышу свой болезненный вздох. Он целует меня и опять забирает воздух, вытягивая его из меня. Нет... Опять... Черт, ненавижу... Сердце готово проломить грудную клетку или разбиться о её костяные прутья. Перед глазами мелькают пятна, сначала расплывчатые, бесформенные, в виде пятигранников, затем крутятся в сумасшедшие детальные узоры. Они переходят из одного в другой, я не могу рассмотреть их. Мне кажется, за одним из них последует глухая темнота и на этом всё закончится. Но нет, конечно же нет, он не даст, он не позволит... ха-ха... Надеяться на это так глупо. И я глуп. Он отпускает меня и внимательно прожигает взглядом. Руки выбрались из-под рубашки и принялись её неспешно расстегивать. Моё тело заковано в тяжелые кандалы. Хотя и из реальных кандалов тут только один наручник. Рубашка снята и распахнута. Он сосредоточился на моих брюках, и медленно расстегивает сначала пуговицу, затем ширинку, спускает брюки вниз. На нём только джинсы. Если я не могу сказать ему того, что ему хочется слышать, он вытрахает из меня это. Не важно, сколько раз придется это повторить, он сделает это. Он знает, что когда-то добьется своего и разобьет меня. И увидит правду. Я как копилка с монетками, которую хочется поскорее разбить. Мои слова – ничто. Я – ничто. Я лживая грязь под его босыми ногами. Как вампир, он впивается в мою шею, кусает кожу несколько раз. Очень больно. Прижимаю его к себе, и мне кажется, что кто-то всхлипывает от боли. Это не я и не мой голос, я бы ни за что не стал издавать такие звуки. Глажу его по волосам. Они мягкие и спутанные, отдают какой-то приторной клубничной отдушкой, это отвлекает. Мне кажется, я чувствую запах своего шампуня, и это забавляет. В определенный момент можно подумать, что пальцы касаются волос одного человека, а больно вцепился в шею кто-то совсем другой. Отрываясь, он поднимается, осуждающе смотрит на меня и ударяет по рукам. А затем по щеке. Легко, быстро, моя голова дергается в сторону. Кожа горит. Я не смею повернуть голову. Он хочет видеть меня таким, дабы я вписался в его парадигму о правде. Я грешен, я лжец, я непременно сознаюсь. Имеет ли значение то, что я не помню, как убивал тысячи и тысячи людей? Имеет ли значение то, что Кира мог воспользоваться моим положением? Манипулировать? Нет, нет, только не в мире Эл. Не в моём мире. Я не хочу знать, для чего он это сделал, но он должен был это сделать. – Как думаешь, Лайт-кун, – язык проходит по губам, и это выглядит так обыденно для него. Напоминает то, как он поедает сладости, выстраивая в голове тысячи мысленных мостиков. Голова наклоняется вбок. Он хочет выглядеть жутко, и это у него всегда хорошо получается, – Для чего я это делаю? Зачем он спрашивает это? Он хочет меня проверить? Он хочет залезть в мои мысли. Но ему не надо этого делать, ведь он уже там, полностью, поселился в голове и буквально может потрогать мои мысли руками. Но он хочет, чтобы я сказал это. Словно мои действия заранее предопределены, я не могу сказать что-то неожиданное для него. Моя реакция будет зарегистрирована, голос записан в реестр, выводом из моих слов будет подтверждение его теории. Всё это ужасно. Но я должен сделать это. Я должен страдать. – Ты хочешь сломать меня и выдавить признание. Губы трогает широкая ухмылка, какая появляется на его лице обычно, когда происходящее ему как-то доставляет. Только обычно она сдержанная. Сейчас она шире, ярче, свободнее, злее. – Частично ты прав. Даже почти что полностью. Однако первое для меня немного важнее, чем второе. – усмешка почти полностью сошла с его губ, скрыв хищные зубы. Неожиданно он подался вперед и схватил меня за плечи. Я не сопротивляюсь, смысла всё равно нет. Он поднимает меня на ноги и толкает вперед к стене. Там зеркало. О нет. – Что ты делаешь? – глаза вниз, разглядывание узоров на линолеуме немного отвлекает. Хотя почти ничего не видно. Но я очень хорошо вижу в темноте самые мельчайшие детали, так что это абсолютно совершенно вовсе не проблема. Моё зрение стопроцентное и я всегда прикладывал усилия чтобы сохранить его таковым. – Почему ты опустил глаза? – он старается сохранить спокойствие, но не слишком, потому что я слышу в его голосе ехидные нотки. Было бы глупо предполагать, что он не заметит. Он ведь рядом 24 часа в сутки и семь дней в неделю, он не спускает с меня глаз. Пальцы на моём подбородке и он медленно поднимает его. Задуши меня, право это было бы гораздо лучше, – Смотри. Я сталкиваюсь глазами с своим отражением – они ярко блестят в темноте и чуть ли не светятся, это плохо. Он подводит меня ближе. Кончиками пальцев чувствует мой страх, видит его как нечто физическое, осязаемое. Дыхание обжигает ухо. Мне кажется, что он дышит холодом, и моя кожа сейчас заледенеет от этого. Это не мои глаза. И лицо тоже не моё. Я всегда хорошо сдерживаю эмоции, мне не составляет труда скрыть одну эмоцию за другой. И это факт. Это очень сильно похожий на меня человек. С испуганными глазами и встрепанными волосами. Я всегда слежу за состоянием своих волос. И они всегда аккуратно уложены. Сложно разглядеть даже дрожащие зрачки. В своих глазах я ничего не вижу, кроме страха. Эл всегда говорил о Кире с каким-то хорошо скрытым наслаждением в глазах, словно ему это нравится и развлекает. Как фильм, как игра, наверное даже гораздо больше. Иногда он смотрит так на меня, и это всегда слишком долго для обычного взгляда. Кто-то говорил, что если человек смотрит тебе в глаза дольше шести секунд, он хочет убить тебя или выебать. Но в отношении Эл не может быть никакого «или». Он хочет всё, пусть и не сразу. Чтобы растянуть удовольствие. В его глазах – всё и ничего. Мир вокруг накрывается волной мрака. Неприятное дежавю, которое я не хочу испытывать. Возникает чувство такого же удовлетворения и эйфории, интереса. Оно как-то связано с провалами в памяти. И я не хочу об этом думать. Эти чёрные дыры в памяти и теория Эл о том, что я владел силой Киры, но потерял воспоминания об этом, каждый раз ужасающе легко складываются в единую картину. Иногда он задаёт вопросы, чтобы проверить цельность моей памяти. «Лайт-кун, ты помнишь как мы играли в теннис?» – или что-то вроде того. Невинный вопрос. Но не в том случае, когда его задает детектив, а ты – подозреваемый, и каждый диалог превращается в прогулку по лезвию ножа, где каждое неосторожно подобранное слово – звено теории, доказывающей твою виновность. Иногда я не хочу даже пытаться доказать свою невиновность. Этот паззл складывается слишком легко. Одна часть его теорий – бред, бросающийся как наживка чтобы посмотреть на мою реакцию. Другая – слишком точно бьёт в цель. Я бы тоже хотел, чтобы все преступники сдохли. Они как раковая опухоль на обществе, от которой невозможно избавиться. Да. Иногда общество проявляет к ним слишком много гуманизма, который они воспринимают как должное, которого многие из них не заслуживают. Но множество людей считают так же. Однако все они не смогли бы преступить черту и убить. Кирой двигало что-то ещё. У него есть цель. Моя жизнь скучная и слишком легкая. Как переход из пункта А в пункт Б. Закончить школу. Закончить университет. Но нет никакой конечной высшей точки, нет смысла, нет цели. Скука хищным маленьким зверем забирается глубоко, пожирает интерес, пожирает мысли, пожирает внутренности. И ей мало. Тогда мне кажется, что я уже мертв. Если бы мне представилась такая возможность, я бы косил людей пачками, срубал им головы, выдирал кишки из них голыми руками, лишь бы это не было так отвратительно скучно. Последнее было бы слишком. Я бы не выдержал этого. Но если бы это был какой-то более чистый способ, вроде убийства на расстоянии, без контакта с человеком... Если бы это было достаточно просто и почти ничего не стоило – вроде сердечного приступа, болезни... Будто это сделала не рука человека, а высших сил... Я бы пошёл на это. Я бы сам стал этой высшей силой, раз боги на небесах не могут ничего сделать с тем, что творится на земле. Нет... Черт. Его пальцы на моих щеках и они чуть влажные. Мне нужно несколько секунд и ещё один взгляд на зеркало чтобы понять, что происходит. Глаза жжет. Это повод закрыть их. Он всё видит и чувствует, но ничего не говорит. Видимо, ошарашен, хотя это ведь Эл, так что вряд ли. Я не издаю и звука, но вода продолжает катиться по щекам. Открываю глаза и сталкиваюсь с ним взглядом. Лицо закрывает зеркало. Он не безопасен, но все равно сейчас он лучшая альтернатива. Я не могу смотреть на себя. Его глаза почти без эмоций. Он скрыл их за ширмой и мне это не нравится. Он кривляется и изображает что-то на лице когда не испытывает этого. Но сейчас его лицо как гипсовая маска с круглыми черными дырками на месте зрачков. За ней сотня точно таких же. Но под ними явно не пустота. Палец медленно проходит по мокрой дорожке на щеке, слабо надавливая. Слишком близко. И медленно. Кажется, я сейчас понимаю, что у него в голове. О боже. Его шепот ветром обдувает уши, эхом отзывается в улетевшем куда-то сознании. Он легко хлопает по плечу, слабо прижимает себе. Говорит что-то о том, что всё нормально и мне нечего бояться. Кажется, он даже извиняется. Так нормально, так нереально. Нет, нет. Не касайся меня. Не целуй меня. Не так. Не делай вид, что тебе есть дело до того что происходит внутри меня и не касается Киры. Я отстраняюсь и он... он падает передо мной на колени, крепко обхватывая мои ноги. О чем ты думаешь? Я не понимаю, почему ты это сделал. Это не то, что бы сделал Эл. Губы Рюдзаки касаются моих колен, и это смутно чувствуется даже через ткань брюк. Он поднимает взгляд и долго смотрит сквозь меня. В непроницаемых чернильных глазах что-то моментально загорается и с такой же скоростью умирает... Не напяливай маску на своего монстра, просто сделай то, что бурлит в тебе. Ты хочешь сломать меня, так ломай! Не извиняйся, не сожалей. Просто позволь мне страдать до конца, раз начал это. Он тянет меня вниз. Снова вцепляется в подбородок гладкими белыми пальцами и целует. Его острые как бритва зубы вцепились в нижнюю губу, и от этого хочется орать. Но я лишь подаюсь вперед, как будто я гребаный мазохист и всё это доставляет нереальное удовольствие. Нет, пиздеж. Я не из таких. Его поцелуи мокрые и холодные, как и его глаза, его пальцы, его тело и душа. Он мой палач, тот, кто должен всадить гвозди в мои ладони. Распять меня. О да-а... Но ничего более. Поцелуй с минусовой температурой. Он толкает меня на пол. Будь я слепым, то подумал бы, что всё вокруг сделано изо льда. Но это ничего. Это правильно. Холод не даёт расслабиться и потерять чувство реальности хоть на один процент. Обостряет ощущения, и каждое касание пальцев до голой кожи заставляет вздрагивать. Руки блуждают по груди и вцепляются в затвердевшие соски. Господи, как кому-то может быть приятно от такого. Блядь... Он дышит на кожу и касается её языком. К чему он это делает... Аргх, зубами, черт! Мне кажется, я снова плачу. Я должен стоически терпеть, когда на голову надевают терновый венок, даже если шипы впиваются в лоб. А моих мощностей не хватает даже на то, чтобы спокойно выдержать его зубы на соске. Неутешительно. Он поднимается для того чтобы подойти к тумбочке и вытащить оттуда смазку. Это не принципиально, потому как он может найти миллионы способов сделать больно. Эл – виртуозный садист. Скучающий. Что только на руку. Он возвращается, с усмешкой наблюдая за тем, как я тихо лежу на полу, похожий на труп. Я раскидываю руки в стороны, как если бы меня действительно собирались распять. В глазах что-то мелькает, и зрачок сужается до точки, обнажая светлую радужку болотных глаз. Красиво и жутко. Обойдя меня по кругу и задумчиво прикусив палец, он наступил ногой на мою руку. Беспощадно. Решил сломать? Черт, как же больно, кажется он что-то действительно сейчас сломает. Его нога приподнимается. – Неужели... Он со своей бесячей ухмылкой опускается на колени рядом. И давит двумя пальцами прямо в середину ладони, ах... – Тебе это нравится? Может мне принести крест? Гвозди и молоток? Ты выдержишь? А что насчёт венца? Может мне назвать тебя не Ягами Лайтом, а Богом? – в его глазах весело пляшут черти. Богом? А, он клонит в сторону того, что у Киры может быть комплекс Бога... Нет, не так. У меня может быть комплекс Бога. Но я не Бог. Я тот, кто должен страдать. – Нет. Мне и без того больно. – Какой ты нежный. Я ведь даже давлю не сильно, – удивленный честный тон... Лжет. Наступил на руку, а сейчас ещё давит, будто одними пальцами хочет проделать в ней дыру. И ими же пригвоздить к полу. Всё же ты ужасен, Рюдзаки. – Может, ты уже перестанешь растягивать всё это? – бормочу я, не зная зачем. На том что он всадит мне пару раз ничего не закончится. Такие моменты – далеко не самая мучительная часть наших отношений. Это физический контакт, существующий для того, чтобы не сойти с ума. Его глаза опять темнеют, и мне кажется, что в комнате нет ничего темнее. В нем концентрируется злость, в следующую секунду он резко переворачивает меня на живот. Прикладываюсь носом об пол, голова пару секунд идет кругом. Я даже не чувствую, как его руки оказались на моем животе и быстро расстегнули брюки. Так, словно он куда-то торопился. И сразу после траха у него назначена какая-нибудь конференция с Интерполом. Нет. Он нарочно так делает. Он стягивает брюки вниз где-то до колен, но потом спускает полностью. В отличие от меня, копающегося в собственных мыслях, он заинтересован в этом спектакле. Но мне как-то похуй. Его рука сжимает мой член через трусы, и я чувствую, как его губы растягиваются в нахальной самодовольной улыбке. Лишь реакция тела. Но мне нравится, как он дышит на моё ухо, заставляя кожу чуть загораться от пламени теплого дыхания. – Что такое? Ты как мертвый лежишь. – Ничего. Всё... всё в порядке. Я надеюсь на то, что его мозги достаточно затуманены желанием, так что он не станет спрашивать что-то ещё. Иногда я хочу чувствовать себя так же. Но не могу. Не могу отвлечь себя от этой мысли. Каждый день я смотрю на себя в зеркало и вижу Киру. Я убивал. Как-то. Мои руки по локоть в крови и я не помню ни одного убитого мной человека. Может потому, что я даже не считаю их за людей? Но я помню это чувство. Каково это... Ты делаешь что-то, потом смотришь на часы, будто заложил в человека перед тобой невидимую бомбу. Проходит несколько секунд, а может и вечность. А потом его словно пронзает невидимая стрела, и он уже ничего не может делать, кроме как подчиняться зову смерти. И он идёт. И умирает. Я даже радуюсь, хотя сейчас не помню, почему. Мне неприятно. Я хочу, чтобы он ударил меня посильнее, чтобы выбить из головы все эти ужасные чувства. Он чуть приподнимает меня с нежностью, и я сам хочу ударить его, чтобы он перестал так себя вести. Чтобы он перестал чувствовать жалость. Его руки касаются моего тела и хотят коснуться моей души. Видимо я потерялся в своих мыслях, пока он колдовал над моим телом и снимал трусы, потому что его руки уже медленно скользят по ягодицам, я чувствую это, он щиплет там кожу. Но моё тело будто перестало работать и посылать нужные импульсы. Ещё одно доказательство, что я уже не человек, а чёрт знает что. Ха. Я слишком безволен, что возможно ему на руку. Эл ставит меня в какую-то позу, которая очень развратно выглядит со стороны. Я опираюсь о пол, прячу лицо где-то в руках. Он ничего не делает, и только его тихое дыхание нарушает ночную тишину. Слышен треск молнии на его огромных джинсах из ужасной ткани. Когда джинсы с тяжелым звуком падают на пол, он снова затихает. Он смотрит на меня и наблюдает за мной. Правда, сейчас он хорошо может разглядеть только мою жопу, и, видимо, поэтому он и поставил меня так. Его холодная ладонь невероятно медленно идет по внутренней стороне бедра, и невольно это действие отзывается теплой волной в животе. Я хочу потеряться в этом чувстве. Я глубоко втягиваю воздух и рвано, долго выдыхаю. Он знает меня, как карту. Нет. Я не обманываюсь. Нет. Небрежным движением он заставляет раздвинуть ноги сильнее. Когда я это делаю, он снова отстраняется. Через несколько секунд два его холодных и скользких от смазки пальца погрузились в моё тело. Он растягивает резко и нещадно. Мысли приобретают странную форму. Интересно, как можно резко потерять сознание? Он добавляет третий палец, и я дрожу от боли, но он проходится где-то внутри и с моих губ слетает тихий стон. Его движения становятся грубее, я привыкаю к боли. Он сгорает. И хочет сгореть со мной. Ладонь снова проходит по внутренней стороне бедра. Он царапает кожу там ногтями, кажется, до крови. Боль не даёт окончательно потеряться в обманчивом спектре ощущений, которые вызывают его холодные, длинные, бледные, костлявые руки, вытворяющие с моим телом всё, что вздумается. Наконец его пальцы выходят из меня. Я всё ещё... не чувствую легкую волну страха, когда чувствую головку его члена. А затем его полностью. Я зажимаю крик боли глубоко в себе. Он хватается одной рукой за бедра, а другой вцепляется в волосы, с силой сжимая и дергая на себя. Я не выдерживаю и кричу. Горло раздирает, его движения внутри становятся всё грубее. И я думаю, что это правильно, что так надо. Я как треснувшее зеркало. С каждой секундой я всё сильнее трескаюсь. Это необратимый процесс. Я добиваю себя изнутри, но этого мало. Я хочу, чтобы он добил меня снаружи. Потому что он единственный, кто видит меня, а не сотни масок. Потому, что он единственный видит глухую пустоту за всем этим. Он ничего не говорит, но он чувствует, я уверен. Он существует для того, чтобы уничтожить меня, чтобы выкинуть мою расколотую сущность на помойку. Он должен убить меня. Он обязан разрушить меня до самого конца. Он должен пропустить мой прах сквозь пальцы. Больно настолько, что перед глазами всё медленно плывет. Я затаил дыхание. Его губы скользят по моему плечу, рвано и легко, и это немного отвлекает. Он оживает резко и грубо, как с самого начала. Боль достигает нового предела каждый раз, когда кажется, что дальше уже некуда. Он достаточно жесток, чтобы не обращать внимания на мои жалкие всхлипы. А я достаточно еду крышей, чтобы ничего не говорить. Ба-а-а-м. Он берёт мой член неожиданно потеплевшей рукой, обхватывая тонкими пальцами и отточенными движениями медленно стимулируя там, где надо. Он понимает, что здесь грубость не поможет, поэтому сочетает медленные движения своих длинных тонких пальцев с бездушными жесткими толчками. Тепло разливается внутри, но ощущения притупляются потоками мыслей. Все ещё больно. Всё ещё правильно. Внезапно его рука исчезает. И через пару секунд его руки обхватывают шею, ногти впиваются в кожу, готовые разорвать её через одну секунду, по команде. Но он как зверь, умеющий жестко себя контролировать, поэтому и сейчас он не разорвет мою шею. Наверное. У меня нет в этом уверенности. Воздуха не хватает. Он нещадно вбивается в меня, сочетая это с крепкой хваткой на горле. Секунды сыплются сквозь пальцы, и он лишает меня последних капель воздуха. Я не хочу этого, но видимо случайно жутко хриплю. И плачу. И закатываю глаза. Со стороны выгляжу отвратительно. Настолько же отвратительно, каков я и в душе. Превосходно. Задуши меня сейчас. Забери последний вздох. А вместе с ним – противный сгусток сожалений, метаний, страданий, неприятных ощущений... Забери мою жизнь. Пожалуйста... Он двигается быстрее, я одновременно чувствую и теряю это. Сосредоточенность на том, как он душит меня, готовый задавить насмерть такой мертвенной хваткой, заставляет отплывать всё на второй план. Меня гораздо сильнее возбуждает то, что он вознамерился убить меня. Он не играет и действительно может убить меня... По-настоящему... Взаправду... И я больше не проснусь... Никогда... Ни-и-ико-о-огда-а-а... Его дыхание так отдаленно, а я уже не чувствую собственного, как будто сейчас я – душа, которая задержалась в уже мертвом теле. Голова взрывается, и я слышу его тягучий мелодичный стон и тихую ругань на французском. Моё тело на секунду тоже взрывается, и я падаю. Мысленно и возможно физически тоже. Он падает на меня и горячо дышит в затылок. И это не слишком реально, ведь я так четко до сих пор помню, как он дышал на меня смертельным холодом, подобно ледяному дракону. Но не сейчас. Его руки давно не держат шею, но я все ещё испытываю отпечаток этого ощущения. Когда-нибудь я спрошу его, почему он просто не убъет меня. Когда моя крыша съедет достаточно далеко, чтобы забыть, что передо мной находится Эл. Рьяно пытающийся доказать, что я Кира. Злой скучающий садист, не желающий остаться без жертвы. Только я здесь хочу сдохнуть с ним в обнимку, и этого... нельзя забывать. Только мне досталось ужасное чувство вины. Не ему. Не он меня мучает. Я себя мучаю. Я себя убиваю. Что хорошо.